Александр Афанасьев 
Час героев

Период распада – 6

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2671025
«Александр Афанасьев. Час героев»: Эксмо; Москва; 2011
ISBN 978-5-699-53278-0
Аннотация

2015 год. Еще лет 20 назад это казалось бы антинаучной фантастикой, но теперь превратилось в суровую и кровавую реальность – сапоги и берцы натовских солдат топтали украинскую землю. Далеко не всем это было по нраву, и пламя партизанской войны захлестнуло степи Тавриды, горы Крыма и улицы Киева, Одессы, Харькова... Запредельная жестокость польско-румынских оккупантов и их бандеровских прихвостней не сломила волю народа к сопротивлению, и даже прямая помощь их «старших братьев» из-за океана не смогла переменить ситуацию. И тогда американские стратеги решили нанести удар по тыловой базе Сопротивления. По территории еще недавно великой России...

Александр Афанасьев
Час героев

Бог праотцев, преславный встарь,
Господь, водивший нас войной,
Судивший нам – наш вышний Царь! —
Царить над пальмой и сосной,
Бог Сил! Нас не покинь! – внемли,
Дабы забыть мы не смогли!

Вражде и смуте есть конец,
Вожди уходят и князья:
Лишь сокрушение сердец —
Вот жертва вечная твоя!
Бог Сил! Нас не покинь! – внемли,
Дабы забыть мы не смогли!

Тускнеют наши маяки,
И гибнет флот, сжимавший мир...
Дни нашей славы далеки,
Как Ниневия или Тир.
Бог Сил! Помилуй нас! – внемли,
Дабы забыть мы не смогли!

Коль, мощью призрачной хмельны,
Собой хвалиться станем мы,
Как варварских племен сыны,
Как многобожцы, чада тьмы,
Бог Сил! Нас не покинь! – внемли,
Дабы забыть мы не смогли!

За то, что лишь болванки чтим,
Лишь к дымным жерлам знаем страх
И, не припав к стопам Твоим,
На прахе строим, сами прах,
За похвальбу дурацких од,
Господь, прости же Свой народ!
Киплинг
«Отпустительная молитва»

30 мая 2015 года
Черное море, пятнадцать километров от крымского побережья
USNS Altair T-AKR 291
Navy forward operational base «Omega»
24 MEU USMC Task force 181
USMC master-sergeant (ret.) Оливер Нули
Scout-sniper team «Omega-zero»

Даже несмотря на то, что сейчас Черное море относительно спокойно – корабль все равно покачивает. Чуть-чуть, мореман этой качки вообще не заметит, а морской пехотинец просто поймет, что он плывет в очередную задницу.
Но его эта качка раздражала, она занимала его внимание, хоть чуть-чуть – но занимала. А это плохо. Да еще этот...
– Сэр, вам нельзя идти одному... – заявил лейтенант морской пехоты, здоровенный техасец с типично техасским гнусавым выговором, на груди у которого красовалась табличка «Миллер», как на банке с пивом. – Черт, вы же сами нас этому учили, сэр. В одиночку в красную зону не ходят, команда – это ты и твой партнер...
– Что ты там сказал про партнера... – подняв голову от лежащих на расстеленной на столике каюты большой тряпице блестящих снайперских патронов, спросил мастер-сержант корпуса морской пехоты США (в отставке) Оливер Нули, – никак собираешься меня поиметь, парень?
Миллер покраснел.
– Сынок, такому большому и сильному морскому пехотинцу не пристало краснеть, как будто ты только что прибыл из Пэрис-Айленд и твои старшие товарищи не просветили тебя, что к чему.
– Сэр, вам туда нельзя одному. Вам нужен напарник.
– Мой напарник погиб, Миллер.
– Сэр, многие на этом корабле, в том числе и я, с радостью прикроют вам спину. Только скажите, и мы найдем...
– Миллер... Когда ты идешь по коридору этого замечательного во всех отношениях корабля, я тебя слышу уже тогда, когда ты спускаешься на палубу. Ты немного приволакиваешь ногу, что с тобой?
– Ирак, сэр.
Мастер-сержант одобрительно кивнул.
– Ирак здоровья не прибавляет, это верно. А теперь ответь мне на вопрос: если я тебя слышу с такого расстояния, то с какого расстояния я тебя засеку в лесу? И с какого расстояния тебя засечет Дух?
– Сэр, у нас на судне базируется оперативная группа боевых пловцов, первый лейтенант...
– В Косово, в девяносто девятом, эти придурки вместе с такими же придурками, но нашими, искали сбитого американского летчика. Наша группа как раз была в этом районе и решила помочь бедняге, тем более что в том районе были и сербы, и кое-кто похуже. Но эти «морские кони», мать их, – приняли нас за сербский снайперский патруль и окатили нас из «Минигана», после чего я еще долго не мог спать по ночам. Я вернулся в корпус не для того, чтобы мою старую задницу прикрывали эти земноводные, вот так вот, Миллер.
Миллер перевел глаза на стоящее в углу оружие – оно стояло в жестком кейсе, пристегнутое ремнями, хотя кейс был открыт и его можно было видеть. Это была стандартная снайперская винтовка морской пехоты «М40А3», с пластиковым прикладом и прицелом «Unertl», сильно устаревшей модели. Винтовка была явно ухоженной, и полностью, до последней детали, она была покрыта аккуратно, видимо вручную, нанесенным нестандартным камуфляжем. Чуть в стороне от нее лежал прямо на полу каюты короткоствольный автомат «Мк18mod1» с толстым глушителем и прицелом «ACOG».
– Сэр, если даже вы пойдете один, с этой винтовкой вы не сможете достичь преимущества над противником, тем более над таким, как Дух. У нас в оружейке есть «М200» и тепловизор к ней, есть и «Барретт», и подполковник с радостью...
Мастер-сержант вздохнул.
– Вот поэтому-то вы тут и возитесь...
– Простите, сэр?
– Поэтому-то вы тут и возитесь. Вы думаете, что война – это долбануть кого-нибудь с двух километров из винтовки калибра 408 или врезать «Хеллфайром» в белый силуэт на экране. Но война, Миллер, – это нечто другое, и я намерен напомнить это и русским, и другим засранцам, которых вы тут развели. Когда они поймут, что у морпехов яйца – железные, а не, там, серебрянкой присыпанные – тогда они раз и навсегда забудут сюда дорогу.
– Но сэр, кто-то же должен прикрыть вам спину.
Снайпер улыбнулся.
– Правила – для того, чтобы их нарушать. Когда у нас была снайперская группа «Омега Зеро» – мы это и делали. Если ты откроешь наставление по снайперскому делу, Миллер, то увидишь, что снайперская группа состоит из двух человек, первого и второго номеров, и при необходимости они должны подменять друг друга. Но снайперская винтовка у них – одна на двоих. Так вот – в снайперской паре группы «Омега-Зеро» были две снайперские винтовки, и мы были не партнерами, которые не могут и минуты прожить друг без друга, а напарниками, каждый из нас и охотился, и прикрывал. И так мы надрали задницы немалому количеству плохих парней, в том числе и в тех местах, про которые ты и в новостях не слышал. А теперь иди и скажи подполковнику, который тебя послал, что если у него проблемы, то он может обращаться непосредственно к командующему Корпусом морской пехоты США, который прошлой зимой охотился на оленей в принадлежащих мне угодьях...
– Слушаюсь, сэр.
Лейтенант сделал шаг к двери, потом развернулся и неуверенно сказал:
– Сэр...
– Ну? Ты забыл дорогу к двери?
– Разрешите вопрос?
– Хоть два.
– А этот... Его Дух зовут, так ведь? Как думаете, что это означает?
Мастер-сержант отложил в сторону штангенциркуль, которым он замерял каждый из патронов, которые он намеревался взять с собой.
– Могу только догадываться, парень. Но мысль у меня есть. В свое время Советы воевали в Афганистане, это было так давно, что ты в те годы ходил в детский садик, наверное. Им противостояли в принципе те же ублюдки, которые нас сейчас там убивают, – просто тогда мы помогали им убивать русских, а теперь они убивают нас. Русские их звали душманами, сокращенно – это дух. Понял?
– Так что, этот снайпер взял себе название по тому, как они называли врага?
– Может быть. Я думаю, что он в те годы был там. Если это так, то это старый и опытный лис. И у него на прикладе немало зарубок, Миллер.
Мастер-сержант немного подумал и добавил, почти шепотом:
– Как и на моем...

Дух...
Далекое прошлое
Лето 1987 года
Демократическая Республика Афганистан, севернее Джебаль-Уссарадж
Сторожевая застава, район отметки 2685

– Э, дух! Душара!
Старший сержант Кордава, которому до дембеля-то оставалось чуток, спрыгнул в «гнездо» – выложенную со всех сторон крупными валунами, по пояс человеку, воронку от авиабомбы. Наблюдательный пункт. За спиной у Кордавы висела на ремне новенькая снайперская винтовка Драгунова.
– Ты че, душара, задох, что ли, тут?
Невысокий белобрысый солдат – слон по сроку выслуги, а не дух, но его пока не перевели, как полагается, и он считался еще духом – в потертой, пропитанной потом до состояния соляной корки эксперименталке, беззлобно и добродушно улыбнулся, отодвигая в сторону кусок дерюги, которым он накрывался от солнца.
– Жарко, тащ гвардии старший сержант.
Кордава огляделся.
– А Деменчук где?
– Так это... по малой отошел, тащ гвардии старший сержант.
– Давно?
– Да... минут десять как...
Кордава мгновенно взбесился: как и любой грузин, пусть и с севера, он заводился с полоборота...
– Козел, деда шено! Щас колонну погонят, а он с поста дернул. Ничо... майор ему вечером устроит ското-клизм... усрется. Деда мухтан траге.
Старший сержант посмотрел на часы.
– Колонну, тащ гвардии старший сержант? Не объявляли же на разводе... А следующая – через полчаса.
– Да бес их знает... только что объявили. Бивень меня сюда дернул... посты проверить, б... Ладно, молодой, не бзди... Зырь только в оба...
– Есть...
Молодой – он был слоном, и права на имя у него не было – приложился к станковому пулемету, обозревая окрестности.

* * *

Саланг...
Вряд ли найдется такое место на афганской земле, которое столь обильно полито кровью советских воинов.
Единственная дорога от пограничного Термеза на Баграм, можно сказать, дорога жизни, потому что все снабжение сороковой армии и вся помощь, которая идет Афганистану – идет через нее. В Афганистане нет ни единого километра железнодорожных путей, если не считать построенную в двадцатых и потом сломанную железную дорогу из центра Кабула до королевского дворца. Дорога сложная, пролегает в высокогорье, петляет меж горных круч, если и есть куда свернуть – так это в зияющую пропасть. Ни одна и не две машины в пропасть улетели... особенно страшно было зимой и на гусеничной технике, тот же танк зимой – как корова на льду, чуть что и... С любого склона может работать снайпер, бронированных кабин тогда не додумались сделать... вот и гибли пацаны. А против гранатомета, который в засадных группах у каждого второго духа имеется – даже танковая броня не помогает. Но есть две самые страшные точки. Первая – это тоннель под перевалом Саланг, пробитый советскими инженерами в шестидесятых, он очень плохо освещенный, узкий и там нет внутренней вентиляции. Дважды там были такие ЧП, что и подумать страшно, – в одном из них разом погибли, отравившись углекислым газом, больше пятидесяти человек. А что – машина сломалась и встала, остальные газуют – все. Был там и пожар бензовоза. Душманы все время пытались прорваться к одному из входов в тоннель, чтобы заложить взрывчатку, если бы это им удалось – последствия были бы катастрофическими. Чтобы этого не допустить – по обеим сторонам Саланга стояли несколько сторожевых застав, и тех, кто уходил туда, провожали как покойников. Вторая точка – это как раз в районе Джебаль-Уссарадж, там на трассу выходит ущелье Саланг, вотчина Ахмад Шаха Масуда, талантливого и удачливого военачальника моджахедов. Девять операций было предпринято для того, чтобы овладеть ущельем Саланг, в ходе второй из них вертолеты, чтобы блокировать ущелье, высадили одновременно четыре тысячи двести десантников. И все равно, как только заканчивалась «очередная пандшерская» – ущелье переходило под контроль духов, для которых оно было таким же важным, как и для нас Саланг. Дело в том, что идущая по перевалу Саланг дорога была единственной, прикрытой с обеих сторон скальными массивами дорогой, которая шла от места, где сходятся границы четырех государств – СССР, Афганистана, Пакистана и Китая, – и по ней можно было безопасно выйти в самый центр Афганистана. Сам Ахмад Шах, кстати, не очень-то стремился атаковать советские колонны на трассе, он больше занимался делами создаваемого им в Пандшере собственного государства – но другие командиры духов, прошедшие Пандшером из Пакистана – очень даже были не прочь поразбойничать на трассе.
Как раз это направление и прикрывала сторожевая застава, стоящая на отметке 2685.
Застава эта была в принципе такой же, как и десятки других по обе стороны трассы, за семь лет уже обжитых. Жили в некоем подобии жилья, построенного на манер афганского из глины и камней, были тут и траншеи, вырытые неимоверным трудом в каменистой почве, были и бомбоубежища – перекрытые щели, потому что у духов были минометы. Была натоптанная дорога к роднику – до него был примерно километр. И были выносные посты, на одном из которых как раз и разворачивалось сейчас описываемое действо.
От поста до дороги было примерно метров шестьсот, и все эти шестьсот метров были таким крутым спуском, что, как выражались местные деды, «до низу только уши твои доедут». Все подходы к выносному посту были заминированы, кое-где кинули и МЗП – но все понимали, что духи не сумасшедшие, чтобы лезть в гору под шквальным огнем с нее. Накроют минометами да снайперы отработают – вот и все дела. А пока одни будут пост огнем давить – другие колонну выбьют.
Благо, все-таки хоть частично – но «гнездо» сверху прикрыли, вот только выдержит ли это прикрытие взрыв минометной мины – никто не проверял...
Первыми, конечно же, появились вертолеты. Два «крокодила» – большие, уродливые «Ми-24» шли над ущельем, парой, один за другим, то первый, то второй изредка плевались факелами тепловых ловушек МТЦ. Хоть ущелье и прикрыто сплошной цепью застав – никогда не знаешь, где, на каком выжженном солнцем склоне тебя поджидает огнехвостая смерть – и поэтому только полные дураки привозили из полета хоть одну кассету с ловушками. Вертолеты проходили над ущельем нечасто, только плановые облеты да прикрытие особо важных колонн...
Выжженная солнцем, бурая, не дающая плодов земля. Острые, рвущие бездонную синь неба пики гор. И пацаны – вцепившиеся зубами в эту землю, чужую и враждебную. А каждому пацану всего-то – девятнадцать-двадцать лет... 
Первым полз танк. Старая каракатица, железная коробка с донельзя изношенным дизелем, она ползла по натоптанной сотнями тысяч шин дороге, толкая перед собой зубчатые колеса трала; совершенно бесполезная в такой ситуации пушка смотрела в сторону. Танк здесь был совершенно не нужен, он разбивал своим весом и гусеничными траками и так уже испохабленную дорогу и задерживал колонну, большей частью состоящую из мощных полноприводных новеньких «КамАЗов». За все время войны ни одна светлая голова в советском ВПК не сумела придумать колесную машину, которая могла бы толкать перед собой этот трал. Много чего не мог придумать на восьмой год войны неповоротливый советский ВПК – ни миннозащищенные БТР, ни колесные машины разминирования, ни бронированные от пуль кабины, которые можно было бы поставить вместо обычной кабины грузовой машины, ни тяжелые ружья – аналоги военных времен ПТР, из которых можно было бы проломить дувал, стену дома или достать противника на противоположном склоне ущелья, ни бронированные транспортные вертолеты. Господи, да за все время войны формы нормальной солдату не дали, все по форме одевались только во время проверок, а так воевали либо в трофейном, либо в чем попало, выходит рота на операцию – как сброд блатных или шайка нищих. Но они все равно воевали. И отступать – не собирались.
Второй ползла «Шилка» – страшный зенитный танк шурави, шайтан-арба. Тоже гусеничная, с хреновым бронированием и маломощным двигателем – но с зенитной установкой о четырех стволах, способной на максимальной скорострельности выплевывать шестьдесят четыре снаряда в секунду. Духи, если эта машина шла в колонне, – первой целились по ней, а если с первого залпа подбить не удавалось – сразу начинали отходить. Трудно представить, сколько солдатских жизней спасла эта неповоротливая, неказистая машина.
Дальше шли машины – колонна была смешанной, машины были и военные, и гражданские. Среди разноцветья кабин – зеленые, оранжевые, синие – выделялись машины прикрытия – мощные «Уралы» с зенитными установками в кузовах со снятыми тентами. Это не «Шилка», но тоже даст – мало не покажется. Таких машин было целых три – а вдобавок еще четыре БМП-2, нервно нюхающих воздух своими, готовыми в любой момент огрызнуться огнем стволами скорострелок. Колонну и в самом деле охраняли нехило – вопрос был только в том, что это в ней такое везли...
Дух повел стволом пулемета.
– Тащ гвардии старший сержант, а что это там наши – колонну, что ли, пошмонать намылились? – спросил он, заметив лежащие в кустах у самой дороги силуэты в советской военной форме.
– Где?
– А вот от камня... Левее тридцать.
Старший сержант прильнул к прицелу снайперской винтовки, повел стволом – и вдруг громко и страшно закричал:
– Духи! К бою!!!
Винтовка плюнула огнем – и в этот момент совсем рядом с Духом раздался такой мокрый шлепок и что-то брызнуло. Брызнуло мокро, противно и завоняло. Дух от неожиданности выпустил пулемет, повернулся – и увидел, что старший сержант Кордава лежит, навалившись на бруствер, и у него нет половины головы.
Внизу, на дороге громыхнуло – да так, что дрогнула земля, пахнуло горячим ветром. Потом долбануло еще раз и еще... Заговорили пулеметы.
Крац! Крац!
Что-то больно ударило Духа по голове, он машинально провел рукой по скуле – и пальцы вляпались в горячее – кровь! Две пули попали в пулемет, еще не сделавший ни одного выстрела, одна из них раскололась на части, и один из осколков чиркнул Духа по щеке. Потекла кровь. Он свалился на дно «гнезда», слыша новые взрывы и нарастающий шум вертолетных лопастей.
Влипли... 
Вертолеты, возвращаясь, заходили на штурмовку на предельно малой, хищно наклонив носы в сторону земли – словно гончие, чующие добычу по крови. Ни одна банда моджахедов не могла выстоять против вертолетов – но сейчас был не восемьдесят первый год и не восемьдесят четвертый. Сразу несколько комков огня оторвались от склонов и полетели навстречу вертолетам – и вертолеты отклонились от курса, щедро расшвыривая огненные шары, заложили вираж, спасаясь от летящих им навстречу огненных шаров – и часть из светлячков пролетела мимо, а два – полетели за одним из вертолетов, как привязанные. Все понятно, вертолетчики колонну прикрывать не будут; в связи с последними потерями в материально-технической части и летном составе входящих в состав сороковой армии эскадрилий и полков издан приказ: при обстреле в первую очередь следует работать по средствам ПВО духов и только потом – прикрывать колонну. Пока одни духи отгоняли вертолеты – вторые обстреливали колонну, а потом они просто скроются, и все. Осталось немного...
Взгляд Духа упал на винтовку – убитый гвардии старший сержант Кордава выпустил ее из рук, и она сползла на дно «гнезда», легла рядом с ним. И тут ему в голову пришло, что духи считают его сторожевой пост подавленным, и теперь у него есть преимущество. Никто, тем более духи, не знает, что он жив и умеет пользоваться этой винтовкой, – а он знает...
Только бы пристреляна была как надо... 
Он осторожно взял винтовку в руки, посмотрел, в каком положении стоят маховички прицела. Получалось, что боковые поправки стоят на «нуле», старший сержант их не трогал и правильно делал, гораздо проще прицелиться по делениям. Дальность... Он загреб левой рукой пыли со дна его прикрытого камнями окопа, бросил ее в воздух – и узнал, какой сейчас ветер, прикинув, что в ущелье он будет дуть несколько по-другому, тут сыграет свою роль и волна жара от горящей техники. А значит, надо...
Танк с тралом лежал на боку безжизненной тушей, загораживая проход, – это какой же силы надо было заложить фугас, чтобы сотворить такое, и как они смогли его заложить? Не иначе как ночью, по-тихой...
Просрали... 
Чуть дальше, в стороне стояла «Шилка», все люки у нее были открыты, и из раны в стальном ее боку, из открытых люков наружу взлетали, как фейерверк, трассеры – рвался боезапас. Еще дальше огрызалась погибающая, но не желающая сдаваться колонна, по ущелью полз тяжелыми, черными облаками густой солярный дым...
Ага... 
Приняв поправки и в уме рассчитав только одну ему ведомую точку, Дух выстрелил – и в нескольких сотнях метров от него дух с гранатометом дернулся, как от удара током, выронил свое оружие и покатился безжизненным тряпочным мешком по горному склону. Ага! Значит, винтовка пристреляна как надо, и он попадает точно туда, куда и хочет попасть. Дух перенес прицел дальше, туда, где строчил по ненавистным шурави пулеметчик, до поры до времени укрытый вместе со своим напарником большим бурым покрывалом, под которым боевика на склоне не заметишь и с пятидесяти метров. Выстрел – винтовка привычно отдает в плечо – и дух вдруг замирает, обнимая свой внезапно замолчавший пулемет. Второй номер, подававший ленту, по глупости попытался вскочить – и рухнул рядом, поливая каменистый склон хлещущей из перебитой артерии кровью.
Выстрел – и дух, только что увлеченно целившийся в грузовик шурави из шайтан-трубы, болезненно сгибается пополам, палец его в агонии нажимает на кнопку электроспуска – и кудлатое черное облако разрыва встает над позициями духов.
Брызнуло в лицо каменным крошевом; Дух поспешно скатился на дно окопа «гнезда», стараясь не ударить обо что-то винтовку. Винтовка – это теперь его жизнь...
Перевернув на спину труп Кордавы, он обшмонал его и разжился четырьмя снаряженными магазинами к «СВД». Потом – дав выстрел наобум, не высовываясь, чтобы привлечь внимание снайпера и заставить его следить за амбразурами «гнезда», он сменил магазин, выскользнул из защищенного окопа, прополз несколько метров до соседнего валуна, затаился за ним. Потом снял каску и начал осторожно выдвигать ее с левой стороны валуна...
Бах!
Пуля взрыла почву левее от валуна, подняла фонтанчик земли. Он еще подвинул каску.
Дух стрелял из БУРа, он несамозарядный, ему надо перезарядиться, он промедлит и потеряет время. Где же он?
Бах!
Есть...
Он пихнул ногой каску – и та покатилась по склону, уже продырявленная – все, что ему надо было знать, он узнал, увидел – по тому, с какой стороны попала и с какой стороны вышла из каски пуля. А в следующее мгновение далеко, в нескольких сотнях метров от него, безжизненно распласталась за валуном одетая в советскую военную форму фигурка. Интересно, где он взял эту форму, гаденыш....
Как бы то ни было – снайпера больше нет. А вот другие духи – есть. И он начал выискивать через дым новые цели...

* * *

Землянка, хоть и командирская – мало чем отличалась от землянок времен Великой Отечественной войны, будто и не прошло сорока с лишним лет с тех пор. Те же ступеньки на входе, выкопанные в земле при помощи лома, лопаты и какой-то там матери. Те же стены, обитые зелеными досками от снарядных ящиков. Буржуйка-поларис, сейчас ненужная – наоборот, жара, дешевый, купленный в дукане вентилятор. Только у стены в заботливо сколоченном ящике с крючками – не «ППШ» висят, а «АКС-74», да бухтит у стены магнитофон-радио, тоже купленное в дукане. На некоторых заставах есть видюшники, запитанные от стыренных танковых аккумуляторов, но здесь этого нет. Бедная застава.
За столом, тоже сколоченным из вездесущих зеленых досок, на перевернутых снарядных ящиках – два офицера, оба голые по пояс от жары. Между ними – «зелененькая», бутылка «Московской» со сдернутой крышкой-кепочкой, буханка грубого, выпеченного в полевой пекарне хлеба, да две вспоротые банки: одна с «красной рыбой» – килькой в томатном соусе, другая со сгущом. В столешницу воткнут острый, как бритва, местной работы нож, кому надо отрезать хлеба – берет и отрезает... Стаканов – три, один стоит в стороне, почти полный и накрытый кусочком хлеба – тем, кто здесь остался. Кордаве, пацанам из колонны. Да всем, кого за восемь лет жестокой и бессмысленной войны забрала эта земля. Офицеры молча пьют. Закусывают...
– Много? – спрашивает Бивень, только выдохнув после очередного влитого в себя без закуси стакана. Ему хочется опьянеть – но он не пьянеет, только к глазам и к горлу подкатывает – а так он трезв. Болезненно трезв.
– Шестеро. Одного не довезли, – второй офицер, мрачный и загорелый до черноты, похожий на местного, задумчиво держит в руке стакан, да так, что нажми еще немного – и брызнут в стороны окрашенные красным осколки.
– А метлы?
– Повезло. Летун оказался опытный, майор, вторую ходку здесь – дотянул, посадил. Второй тяжелый – но жить будет. Могло и хуже быть. Четыре контейнера от «Стингеров» нашли.
– Могло...
И снова льется в глотку прозрачная, почти невесомая жидкость, обжигая нутро натощак, но не даруя спасительного беспамятства, пьяного бреда, где можно поплакать, можно выругаться, можно выплюнуть из себя гложущую изнутри боль. Они приговорили целую бутылку натощак – и они оба оскорбительно трезвы.
– Ты мне вот что скажи... Кто это у тебя Чингачгук тут такой?
Бивень недоуменно смотрит на гостя.
– Что за Чингачгук?
– Да так... С одного из постов духов изрядно проредили – почти целый сектор выбили и снайпера положили. Мои не поленились, промерили. Снайпера приговорили с девятисот метров, единственным выстрелом. С восьмисот загасили пулеметный расчет. Тоже два выстрела, оба точные. Положили нескольких гранатометчиков. В том секторе никого не вытащили, Бивень, как они это делают – потому что тащить было уже некому.
– Откуда?
– Где у тебя пацан лег.
Бивень покачал головой.
– Кордава, что ли? Так он же...
– Да нет, не Кордава... Там пулемет сбитый – его снайпер вывел из строя. Пацана твоего прямо в укрытии нашли, двухсотым – а после этого кто-то от валуна бил и жив остался – там гильзы. Кроме второго, пулеметчика твоего, – некому.
– Он же сопляк еще! Сколько он... да в последний приказ и прибыл!
– Кроме него – некому! – настойчиво повторил загорелый офицер. – Вот я и хочу познакомиться с твоим Чингачгуком.
Бивень тяжело, пьяно отдышался, потом изо всех сил забарабанил кулачищем по столу. Топая, в землянку влетел один из солдат-старослужащих...
– Это... как тебя...
– Гриденко, товарищ гвардии капитан! Ефрейтор Гриденко!
– Ты вот что, Гриденко... как того молодого, что с Кордавой сидел... ну...
Старослужащий почесал в голове, вспоминая – дух, он и есть дух, у духа нет имени, он просто дух. Хотя этот, кажется, по срокам уже слон, не перевели только.
– Баранов, что ли, товарищ гвардии капитан? – с сомнением в голосе сказал тот. – Он точняк был там, где Резо лег, больше некому...
– Ну, вот и гони его сюда! Трассером!
– Есть!
Все знали: когда Бивень датый – связываться с ним нельзя, потом не расхлебаешь. Даже старослужащие ходили по струнке в такие дни.
– У тебя дело личное на него есть?
– Какое дело, Паша, какое дело?! – Бивень обвел рукой нехитрый интерьер палатки, его уже начало схватывать, к глазам подступили слезы. – Вот смотри, все, что у нас тут есть. Нам, б..., пулемета лишнего дать зажимают, два трофейных пользуем. А тут...
– Расползлись мы что-то. – Гость поставил недопитый стакан на стол.
– Нет, ты мне скажи, какой п...р вот так погнал колонну, без разведки, безо всего! Какой, б..., п...р?!
– То она помогла бы!
На входе простучали по камням сапоги, оба офицера повернулись, рассматривая явившегося.
– Товарищ гвардии капитан, гвардии рядовой Баранов по вашему приказанию явился! – выдал молодой высеченную на скрижалях фразу представления.
Молодой как молодой. Неопрятный, форма не ушита, побритый плохо, нечисто – новые бритвы, конечно же, отобрали деды. Среднего роста, лопоухий, белобрысый...
– Ты мне скажи, что произошло, Баранов? – начал Бивень.
– Стоп, Володя, – прервал его гость, негромко, но уверенно, – давай-ка я. В твоем секторе, рядовой, был выведен из строя пулемет. Когда это случилось?
– Ну... когда Резо... товарища Кордаву... там снайпер был, понимаете, товарищ...
– Расскажи мне про бой. К вам пришел Кордава, так. У него была снайперская винтовка, как и положено.
– Так точно.
– Дальше. Где был твой напарник?
– У пулемета, товарищ...
– А потом?
– Ну... отстреливался он.
Гость помрачнел.
– От кого отстреливался? От мандавошек? Я потом у этого бздуна ствол проверил – чистый, б...ь! Его около склада вашего ранило, шальной пулей. И как же он туда добежал за время боя? Отстреливался он, б...ь! Как бы ему кое-что не отстрелили потом, по приговору военного трибунала, за трусость! И поделом будет! Оставил пост и бежал, с...а! Рассказывай как есть!
– Ефрейтор Беленко оставил свой пост, – тяжело сказал Бивень, – мы это уже знаем. Вопрос в том, когда он его оставил, до начала боя или после. Рассказывай, рядовой.
– До, товарищ гвардии капитан, – понурился молодой, – сказал, по малой нужде отойдет и вернется скоро.
– Отошел, б...ь, – снова сказал гость, – лучше бы под себя нагадил, п...р. Теперь дальше – что было? Как бой начался?
– Я увидел людей в советской форме, внизу – понимаете, там точно советская форма была. Я товарищу... старшему сержанту сказал – а что это наши там у дороги. Он посмотрел через прицел и закричал – духи, к бою! Колонна шла уже. Тогда я к пулемету, я там вторым номером, но стрелять могу. А потом громыхнуло, я свалился вниз – смотрю, товарищ старший сержант... мертвый уже... голова разбита.
– Потом ты взял его винтовку и начал стрелять. Так? Да говори – ничего тебе не будет. По уставу, если твое оружие выведено из строя – ты был вправе и даже обязан взять оружие погибшего товарища и продолжать бой.
– Ну... так точно.
– Скольких завалил – знаешь?
– Никак нет.
– Семерых нашли. Ты мне скажи, молодой, ты где так стрелять научился? Эсведуха ведь не твоя штатная, ты вторым номером пулеметного расчета числишься.
– Ну...
– Докладывай как положено! – взвился Бивень. – Не запряг!
– Так точно, товарищ гвардии капитан, разрешите доложить! Я из Крыма, там у нас школа подготовки олимпийского резерва есть! Отец еще мой в тире работал, вот я там и учился стрелять!
– О как...
Гость с удивлением смотрел на молодого.
– А чо в военкомате не сказал, что стрелять умеешь?
– А никто и не спрашивал.
Бивень загнул матерную руладу на несколько этажей.
– А еще так можешь?
– Ну... винтовку если дадут, смогу.
– Тогда... возвращайся в казарму, – сказал гость, опережая командира, – и благодарю за службу, рядовой.
– Служу Советскому Союзу!
Когда рядовой смылся, Бивень очумело потряс головой – вот теперь ему пьяным быть не хотелось, но уже схватило.
– Бывает же...
– Да... и может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов советская земля рождать.
– Чего?
– Ничего. Ты наградные писать будешь?
– Да какие там наградные...
– Ну... колонну все же отбили. И заметь – потери для такой засады небольшие, и груз целым остался.
Бивень взял нож, отрезал ломоть хлеба, начал жевать.
– А чо везли-то?– наконец спросил он.
– Бабки... – усмехнулся гость.
– Бабки?! Какие бабки?
– Какие надо, такие и везли. Такие, что если бы душки их взяли – потом бы каждый до конца жизни на курорте жил. Да вот не взяли. Не спрашивай меня больше, капитан, – все равно не отвечу. И язык за зубами держи.
– Есть... Но это, что я напишу? Рядовой первого года службы, пулеметчик, взял снайперскую винтовку убитого товарища и восемь духов удвухсотил, в том числе снайпера. Да меня на галоперидол сразу же...
– Напиши на Кордаву. Геройски погиб, перед этим выбил целый сектор.
– Да...
Оба офицера не хотели смотреть друг на друга – дело мерзкое. Но с наградами был полный атас – для боевых зажимали, а один штабной полкан поехал гранатами рыбу глушить, бухой в сисю, кинул неловко, словил пару осколков в ж... И за это – «За службу Родине в Вооруженных Силах», с...а, вымутил. Штабные – подстилок своих наградами отмечали, офицеры горько шутили, что пора новую медаль ввести «За половые заслуги». А тут... раз погиб, чем-нибудь да отметят. Это по понятиям – дело святое. Вон, двое, с пулеметами остались роту отходящую прикрывать, потом по кускам собирали – каждому по «Красной Звезде» кинули, посмертно, хотя по справедливости обоим – Героя.
– А Чингачгука твоего я забираю... – как бы впро-брос заметил гость.
– А ху-ху не хо-хо? – сказал Бивень. – Такая корова нужна самому.
– И не спорь. Взамен – весь твой бардак, со стариками, с поста бегающими, – прикрою, накажешь сам. И представление твое протолкну, как смогу.
Делать было нечего.
– По рукам. Еще по одной?
– Да нет. Не стоит...
Гость по-прежнему был трезвый, хоть и выпил.

* * *

Гвардии старший сержант Резо Кордава за этот бой получил орден Боевого Красного Знамени – посмертно. Получил свой перевод и медаль «За отвагу» и рядовой Баранов – перевод в отдельную мотострелковую роту, базирующуюся в Джелалабаде. Как оказалось, под названием «отдельная мотострелковая рота» – где, кстати, вы видели отдельные мотострелковые роты в Советской армии – скрывался сто пятьдесят четвертый отдельный отряд специального назначения. У каждого в отряде должна была быть кличка, ну а раз Баранов пришел сюда духом, ему такую кличку и дали – Дух.

USNS Altair T-AKR 291
Navy forward operational base «Omega»

Винтовка, обмотанная зеленой, с бурыми пятнами клочкастой лентой и по всей своей длине покрытая специальным камуфлирующим и предохраняющим от ржавчины составом – так называемым Dura-Coat. Короткоствольный флотский автомат «Мк18mod1», нашедшийся здесь на судне с глушителем. Два пистолета – в отличие от остальных, упорно цеплявшихся за старый добрый «Кольт1911», он полюбил «Глоки» с тех пор, как они появились, и теперь таскал всюду с собой два почти ничего не весящих «Глок-35» под сорок пятый калибр – тот же самый «Кольт-Офицер», но весит в полтора раза меньше и тоньше, куда хочешь спрячешь. Два ножа – небольшой кинжал германского производства, очень прочный и хорошо сделанный, и складник от Al Mar.
Костюм «Гилли», сшитый собственноручно, – с ним он уже пятнадцать лет ходит. Три фляги с водой, большие, компас, рация, прибор GPS, кусок маскировочной сети, надувной «Джон» – его собственное изобретение, что-то вроде куклы, продающейся в секс-шопах, но представляющий собой не безмозглую блондинку, а изготовившегося к стрельбе снайпера. Подзорная труба шестидесятикратного увеличения, небольшой охотничий, куда более удобный и легкий, чем стандартный армейский, – лазерный дальномер. Ночной монокуляр на каску и батарейки ко всему этому добру.
Все?
Наверное, все.
Снайпер закрыл глаза, вспоминая...
Тили. Кинан. Саседо. Динкель. Мартинсон. Овьедо. Гринберг. Все они стоят и смотрят на него – как тогда. Получилось так, что из всех восьмерых только он один мог пользоваться фотоаппаратом, а поставить на задержку было невозможно, это была старая модель. Так и получилось, что на снимке их оказалось семеро, хотя в реальности их было восемь.
Первым стоит Тили, опираясь на свою здоровенную «М107» – никакого другого оружия он не признавал. С другого фланга присел Овьедо – этот, как всегда, улыбается, его «М21» с глушителем залихватски положена на плечо. Мартинсон держит свою «М4» с глушителем и оптикой – как Рэмбо. Остальные – между ними, просто стоят. Суровые, чем-то напоминающие фотографии тридцатых годов лица. Единственная их фотография – на которой нет только его. Снайперы не любят фотографироваться, это одна из дурных примет. Как показало будущее – она оправдалась.
Взвод прямого действия (разведывательно-снайперский), штабная рота двадцать второго экспедиционного Корпуса морской пехоты США. В живых уже нет никого. Это – если не считать его, ведь его нет на фотографии.
Я помню про вас. Семпер фи... 

* * *

Снайпер поднялся в офицерскую кают-компанию судна, когда уже стемнело. На море поднималась качка.
– Сэр? – Миллер мгновенно сориентировался, набулькал в стакан виски на два пальца. Снайпер отрицательно покачал головой – не время и не место для алкоголя.
– Вертолет сумеет забрать меня сегодня?
– Думаю, что да, сэр. Качка не такая уж и большая.
– Хорошо. Тогда я подожду его снаружи.
Офицеры проводили взглядом снайпера – в его присутствии каждый из них чувствовал себя неуютно. Почему-то так получалось, что снайперы всегда были изгоями даже среди своих. Они не воевали – они вели личный счет, хладнокровно переправляя врага в мир иной. Современная война предполагает, что большей частью ты не видишь противника, которого уничтожаешь. Ты просто мчишься на высоте десять тысяч на самом лучшем в мире самолете компании «Локхид» или «МакДонелл Дуглас», ты смотришь на экран, видишь точку, которой обозначается цель, подводишь к ней маркер и нажимаешь «огонь». Самолет слегка вздрагивает, когда от него отделяется бомба или ракета – и ты мчишься дальше. Или свои парни, попавшие в переделку где-то впереди, километрах в сорока от тебя, дают координаты цели – и ты накрываешь ее из лучших в мире гаубиц «М777», которые могут бить на сорок с лишним километров. А офицеры в современной армии – это не более чем менеджеры, ведь современный бой – это не столкновение двух увидевших друг друга диких орд с саблями и мечами. Для того чтобы твой солдат вошел в соприкосновение с противником, который в последнее время представляет собой не солдата другой регулярной армии, а нищего, завшивленного ублюдка из какой-нибудь Затрахандии с китайским автоматом «АК-47» в руках и полотенцем на голове – нужно сделать чертову тьму дел. Надо этого солдата найти, завербовать в армию, обучить, доставить к месту боя, разместить, обеспечить ему биотуалет, мобильный Интернет, полевой супермаркет и соблюдение его гражданских прав. Нужно разведать местность, чтобы различить, где находятся «те самые ублюдки» – а где просто крестьяне, выращивающие опиумный мак, нужно согласовать боевую операцию с кучей инстанций – и только потом она начинается. А потом еще нужно получить по заднице, если твои солдаты случайно снесли какой-то дом, откуда в них шмалял снайпер – а потом оказалось, что там нет никого, кроме бабы с детишками, и теперь все они дохлые. В общем и целом война сейчас – это чертовски сложная и дорогостоящая забава.
А вот снайпер – он решил пойти туда, потому что ему попала вожжа под хвост, и он пойдет туда, и завалит этого чертова Духа, который наделал столько дел, что специально под него выделена оперативная группа на уничтожение, и два беспилотника «MQ-1 Predator», сменяя друг друга, дежурят над Крымом, имея только одну задачу – выследить и уничтожить этого проклятого Духа. Дважды казалось, что это получилось сделать, пока не гремели новые выстрелы.
Старший офицер на «Альтаире», подполковник морской пехоты США Дэвид Холл, одним глотком добив свой наполненный колотым льдом стакан, кивнул Миллеру, отошел к иллюминаторам. За иллюминаторами волновалось стремительно темнеющее море, по волнам уже бежали белые барашки, и капитан развернул вспомогательными двигателями судно носом к ветру, чтобы качка не била в борт.
– Сэр?
– Сделал?
– Да, сэр.
– Хорошо. Он хочет идти один?
– Да, сэр.
Подполковник покачал головой.
– Этот парень сумасшедший. На всю голову. Идти без прикрытия...
– Да, сэр... Но если кто и сумеет достать Духа, так это он, сэр. Я так считаю. Он из старой гвардии, из настоящих, на которых мы учились равняться на Пэрис-Айленд.
Подполковник взглянул на Миллера.
– Возможно, вы и правы.
– Сэр... Сколько уже... ну, этот Дух, какой у него счет, вы знаете?
– Тридцать семь...

* * *

Вертолет пришел вовремя – волнение на море было неслабым, да и вертолет был сухопутным и над морем летать ему было непривычно, – но сто шестидесятая эскадрилья специального назначения держала марку. Это был «АН-6 Night Stalker», маленький ночной проныра-убийца, вооруженный тепловизором и двумя пулеметами «Миниган». Сейчас один из пулеметов был снят, а вместо него была поставлена транспортная скамейка с пристяжными ремнями, на ней можно было перевезти троих, но сегодня предстояло везти только одного.
Маленький «АН-6» завис над палубой корабля, его лопасти поднимали ветер, заставляя стоящих на палубе офицеров морской пехоты пригибаться. Ослепительно светил прожектор, фигуры стоящих людей отбрасывали длинные тени на палубу.
– Сэр!
Снайпер обернулся.
– Удачи, сэр! Сделайте его!
Ничего не отвечая, снайпер закрепил на покачивающемся вертолете свое снаряжение, потом уселся сам, пристегнулся привязной системой, хлопнул по плечу второго пилота и показал большой палец. Погасив прожектор, вертолет прянул вверх, в неспокойное черноморское небо...
– Все, джентльмены, завтра до черта работы! – распорядился подполковник. – Всем, кроме дежурных, в койку! С палубы всем уйти, кроме дежурных, – возможен шторм. Толеман, удвоить посты.
– Есть, сэр.
Подполковник взглянул в небо, где затухал почти неслышный уже рокот вертолетных лопастей...
– Да... Если кто-то и сможет сделать этого сукиного сына – так это только он.

* * *

Почти все южное побережье Крыма представляет собой горный склон – горы, причем довольно высокие и во многих местах поросшие лесом, спускаются в некоторых местах к самому побережью. Места это труднопроходимые, дороги идут по самому побережью, и получается так, что по побережью идет сплошная, очень заселенная курортная полоса. Тут находились дачи царской семьи, когда Россия была единой и была монархией, тут же находились дачи генеральных секретарей ЦК КПСС, когда был СССР. Тут же рядом с ними была цепь поселков и санаториев – в советские времена каждое крупное предприятие получало здесь землю и строило санаторий. Теперь, после резни, здесь жили только татары, причем часть жила здесь, в брошенных прежними хозяевами домах, а часть жила в горах и убивала миротворцев. В результате боевых действий многие дома были разрушены, а дороги во многих местах обрушены, чтобы помешать перемещениям террористов. Это было очень опасное место для вертолетов, потому что из застройки в любой момент по ним могла взлететь граната или ракета, мог и отработать «ДШК».
«Ночной Сталкер» сто шестидесятой эскадрильи скользил у самой поверхности воды, ориентируясь на свечение вдалеке, на берегу. Все-таки находились сумасшедшие, которые здесь жили, и права свободного огня по ним не было.
Экипаж «Сталкера» состоял из двух человек, и обязанности между ними были распределены давно: летали здесь уже больше года. Слева – пилот, справа – ганнер, ищущий цели, уничтожающий их и предупреждающий пилота об опасности. Их неоднократно обстреливали, но ни разу не сбивали – вертолет был маленький и тихий, летающий только по ночам, а попасть на звук в него было почти невозможно.
– Прими левее. Неопознанные цели на берегу, – сказал ганнер, прижавшийся лицом к большому экрану терморадара.
– Вооружены?
– Кажется, да. Но ничего опасного.
– Принял, иду левее...
Темная гладь воды под полозьями вертолета сменилась хаотичным безумием оттенков серого и черного.
– Прошли береговую черту!
– Принял, веду наблюдение. Цели справа, они нас не видят. Одно транспортное средство.
Будь это охота... можно было бы подкрасться и врезать из «Миниганов»... каждый, кто с оружием ночью, – законная цель. Но – нельзя. 
– Пять кликов до зоны высадки! Новембер-эхо!
– Принял!
Пилот постучал по боковому блистеру – там сидел снайпер, летя словно птица, без малейшего прикрытия, на открытой скамье, свесив ноги в пропасть. Пилот показал на пальцах – пять, и снайпер показал в ответ большой палец.
– Неизвестный источник тепла по фронту. Предлагаю обойти с юга.
– Принял!

* * *

Маленький, лупоглазый, смертельно опасный вертолет завис над голой площадкой, скала была покрыта лесом, он завис в воздухе на мгновение, а потом резко пошел вниз, на посадку.
Снайпер отстегнулся и прыгнул вниз, примерно с метра, забрав с собой и объемистый рюкзак. Вертолет заметно качнуло – даже один человек сильно влиял на его развесовку.
– Есть десантирование, – сказал стрелок для записи.
– Подтверждаю, десант сброшен. Взлетаем...
Сильно полегчавший вертолет, выработавший больше трети топлива и освободившийся от ста шестидесяти килограммов груза, стрекозой прыгнул вверх и в сторону – если бы инструкторы увидели такое «творческое пилотирование» в кромешной тьме и в нескольких метрах от крон деревьев – с ними бы случился инфаркт. Но по-другому здесь и не бывало...

* * *

Снайпер лежал все время, пока негромкий шум вертолета не растаял в ночной тиши, а потом он лежал еще полчаса, прислушиваясь и присматриваясь, как дикий зверь. Устав предусматривает немедленное покидание зоны высадки после приземления – но опыт подсказывал ему совсем другое. Только убедившись, что вокруг все тихо, никто ничего не заметил – он поднялся. Снайперскую винтовку – она была заряжена, патрон дослан в патронник – он распаковывать пока не стал, приторочил к себе на спину в кофре. Первым делом он собрал автомат – короткий и удобный, когда он только начинал, такие автоматы давали массу задержек, сейчас их почти нет, прицепил глушитель, прицел. В лесу со снайперской винтовкой не набегаешься, он достанет ее, только когда увидит цель.
Накрывшись специально вырезанной накидкой из маскировочной сети, он встал чуть пригнувшись, проверяя в памяти, не забыл ли чего. Кажется, нет, не забыл.
Ах, да, это...
Снайпер достал рацию, перевел ее в тоновый режим, несколько раз отстучал нехитрую комбинацию. Ему было все равно, услышит ли его тот, за кем он пришел, или нет. Просто правила джентльменской игры требовали предупредить о своем присутствии, и он это сделал. Если кто-то не слушает эфир – то это его проблема.
После чего снайпер углубился в лес, направлением – новембер-виски.

* * *

– Сэр, фаза-один завершена. Странник уходит с Лима-зулу один, направление на новембер-виски. Все штатно.
Подполковник Холл прижал кулаками уставшие глаза. Он отпахал здесь без сменщика почти два срока, и его все бесило, сказывалась психологическая усталость.
– Продолжай наблюдение, докладывай.
– Да, сэр.

* * *

Где-то в районе крымского Большого каньона, прикрывшись искусно сложенным укрытием из валунов, лежали двое, они лежали как мертвые, не шевелясь, только один из них спал, восстанавливая силы после двадцати километров пути предыдущего дня, второй же – лежал и слушал. В одном ухе у него был наушник – он слушал эфир, в другом – ничего не было, он слушал им ночную тишину, пытаясь расслышать в бархатной фонограмме ночи хоть одну чуть фальшивую ноту. Несмотря на молодость, этот был достаточно опытный, он выжил во время второй чеченской, немалое время «шерстил» зеленку в Дагестане, и при этом оставался в живых. Но и его опыт не шел ни в какое сравнение с опытом того, кто спокойно спал рядом, – у этого за плечами были Афганистан, Нагорный Карабах, Приднестровье и Косово.
Странная комбинация, прозвучавшая в эфире, встревожила молодого. Он не знал, что она означает, но это не было случайностью, неизвестный повторил одну и ту же комбинацию пять раз. А непонятная случайность на твоем пути – первый шаг к смерти.
– Товарищ подполковник... – негромко сказал молодой.
В организации  к каждому принято было обращаться так, какое у него было звание. Но как прикажете обращаться к гвардии ефрейтору Советской армии, подполковнику армянской, майору приднестровско-молдавской и майору сербской специальной полиции? Тем более если это все – один и тот же человек?
Решили по самому старшему званию – в знак уважения. Тем более – этот человек и впрямь заслуживал уважения.
– Докладывай, – так же сказал, без малейшего промежутка времени спящий, как будто он и совсем не спал.
– Товарищ подполковник, я какую-то странную комбинацию в эфире услышал. Как чечетку отбивали. Несколько раз одно и то же.
– И что за комбинация?
– Два-два-три – и потом длинный. Четыре раза так.
Подполковник молчал.
– Товарищ подполковник, что это? – прервав молчание, спросил молодой.
– Это... Это очень хреново. Кое-кто пришел за нами.

Далекое прошлое
1993 год
Сомали, дорога на Байдоа
2nd Battalion, 9th Marine Regiment, MEUSOC element, BLT 15th MEU
UNOSOM II

Пыльная, ухабистая, разбитая дорога мерно уходила под брюхо «UH-1», старого доброго «Хью», воздушного транспорта морских пехотинцев вот уже добрых три десятка лет. Дорога шла по местности, где почти ничего не росло, – она шла от деревни к деревне. Все деревни на этой дороге были похожи одна на другую – нищие халупы с земляным полом, часто сделанные из разнокалиберных обломков погибших кораблей, куски от которых можно набрать на берегу, изъеденные ржавчиной. Если посмотреть на карту, то большая часть страны – это просоленная пустыня, где ни черта не растет, только у берега есть зеленые оазисы. В деревнях полно старых, ржавых машин – сержант Маркс говорил, что он своими глазами видел «Фиат» тридцать третьего года, и с виду он был даже на ходу. Бензина нет, и все, кто ездят по этим проклятым дорогам, – это конвои с гуманитарной помощью да вооруженные бандиты. Сержант Оливер Нули, наблюдатель, прибывший в Сомали с миротворческой миссией, просто не мог понять – а чем эти люди питались до того, как сюда пришли миротворцы, чем они зарабатывали на жизнь. Ведь должны же люди на что-то жить, и страна тоже должна на что-то жить, правда?
Сомали, по сути, никогда не была единой страной, выделялось британское Сомали и итальянское Сомали. Народы, жившие в этих частях Сомали, тоже были во многом разные, наверное, было бы глупо объединять их в одно государство. Но тем не менее – объединили, когда Европа покидала Африканский континент, на такие мелочи особо не обращали внимания, есть Сомали, и все.
Страна прожила мирно примерно тридцать лет под властью марксиста, генерала Мохаммеда Сиада Барре. Ловилась рыба, была какая-никакая промышленность. А началось все в девяносто первом, когда племенные ополчения с севера страны и группа генералов свергли генерала Барре, а потом передрались между собой.
ООН начала операцию «Возрождение надежды», основой которой был порт Могадишо – один из ключевых портов на восточном побережье Африки, хорошо оборудованный, он способен был переваливать огромное количество грузов, а переваливал только гуманитарную помощь, ее привозили на морских судах, разгружали, учитывали и отправляли конвоями в глубь страны. Эти конвои были лакомым куском для всех видов банд, расплодившихся во множестве после того, как власть рухнула. А власть рухнула, это было не так, что на смену одному генералу-диктатору пришел другой генерал-диктатор, это было именно обрушение власти, война всех против всех. Источников пополнения казны у группировок не было, здесь невозможно было выращивать ни опиумный мак, ни коноплю – поэтому единственным источником дохода было разграбление миротворческих конвоев. Продовольствие (и сами машины зачастую) изымалось и не передавалось, а продавалось местным жителям, или частично передавалось, но только своему клану. Армия и полиция разбрелись по кланово-племенному признаку, в армейские части вливались ополчения из того же племени, получались огромные банды, они передвигались на внедорожниках и пикапах, на которых были установлены снятые с боевой техники пулеметы. Рельеф местности диктовал именно такой стиль войны – стремительный налет, огонь и отход, что-то вроде моторизованных тачанок, которые применялись и в городах.
Самым сильным был клан хабр-гадир, его возглавлял учившийся в Москве генерал сомалийской армии Мохаммед Фарах Айдид. Он контролировал Могадишо, и ему тоже нужно было продовольствие для своего воинства и клана.
Напряженность нарастала в течение всего девяносто третьего года; сначала в Сомали работали частные контракторы, охраняя караваны с продовольствием, потом ООН была вынуждена ввести миротворческий контингент из пакистанцев, потому что банды грабили сразу порт, не дожидаясь выхода конвоев. Потом в стране появились еще миротворческие подразделения, в том числе американские. Напряжение между сторонами начало нарастать, потом двенадцатого июля девяносто третьего американский вертолет «Кобра» с вертолетоносца ударил по дому, где должен был быть генерал Айдид, высадил по нему восемь ракет «Тоу» и весь запас снарядов, – а в итоге погибли шестьдесят женщин и детей. Этот инцидент окончательно определил симпатии простых сомалийцев, теперь они ненавидели миротворцев, которые распространяли продовольствие и боролись с летучими бандами, и поддерживали бандитов генерала Айдида. Сам генерал Айдид скрывался, взять его было непросто, хоть это пытались сделать и не раз. Уже были потери.
Вертолет, на котором сейчас летел сержант Нули и еще несколько морских пехотинцев, был обычным дневным патрулем, он патрулировал дорогу на Бадойа, город в глубине страны, примерно в двадцати километрах от Могадишо. Вертолетные патрули оказались самым эффективным оружием в борьбе с моторизованными бандами, а обычные вертолеты с пулеметами и снайперами использовали потому, что «Кобры» использовать запретили. Считалось, что у бортстрелков и снайперов – больше возможности по опознанию цели, да и меньше возможности угробить целый дом одной ракетой, откровенно говоря. Короче – скальпель вместо топора.
Вертолет был переоборудован специалистами по подобного рода операциям на борту десантного вертолетоносца «Триполи», болтающегося на рейде Могадишо, в канонерский вариант; для этого по правому борту установили «GAU-21» с коллиматорным прицелом, подобным тому, какой в свое время устанавливался на бомбардировщиках. Пулемет вел огонь через открытый люк правого борта, штатный «М60» с правого борта сняли. Экипаж вертолета помимо двух пилотов составляли три человека – хэвиганнер, то есть стрелок из бортового пулемета, и два наблюдателя, один из них был вооружен пулеметом «М60Е1», второй – однозарядной винтовкой «RAI-500». Правила проведения миротворческой операции требовали открывать огонь только в ответ – но иногда это правило нарушалось, потому что если под тобой внедорожный пикап, в кузове которого установлен «ДШК», – у тебя на принятие решения есть несколько секунд, а если стрелок «ДШК» откроет по тебе огонь первым с расстояния в несколько десятков метров – шансы выжить стремятся к нулю. Поэтому, заметив вооруженные машины, стрелки обычно просто открывали по ним огонь.
Патрулирование толком еще не началось, они недалеко отлетели от Могадишо, внизу были люди. Много людей, они просто шли по этой пыльной дороге в свои селения, неся на спине то, что удалось раздобыть в городе, чаще всего это была гуманитарная помощь, рис и типичное для Африканского континента сорго. Куда реже попадались повозки, запряженные тощими, костлявыми осликами, – ослов надо было кормить, а есть было нечего и самим, ослы считались признаками богатства. Ехали и машины, но совсем редко – чаще всего японские, старые, разбитые, с наращенными бортами, перегруженными сверх всякой меры.
Хэвиганнер, сержант Рик Бирмингем, от нечего делать затянул старую добрую «Красотку Мэри», поскольку каждый член экипажа был подключен к внутренней радиосети вертолета – слышали это все. Оптимизма это не добавляло – скорее наоборот. Когда они только входили – проблем найти компанию для американского морского пехотинца не составляло, но вот совсем недавно при обследовании у двух парней обнаружили СПИД. СПИД на Африканском континенте вообще был большой проблемой, от него в будущем могли вымереть целые страны. Конечно, все они ходили в увольнительные, но при этом соблюдали осторожность, а эти придурки... мало того, что себе жизнь загубили, так и всех остальных подвели под монастырь. Оба были белыми... техасские маменькины сынки, попавшие в страну, где за пару долларов можно обеспечить себя компанией сразу из нескольких телок, и... обеспечили. Теперь увольнительные запретили.
– Эй, хэвиганнер. Может, заткнешься? – прозвучал по связи голос майора Тома Нуссио, первого пилота.
– Сэр, вам не нравятся старые добрые американские песни в стиле кантри? – осведомился хэвиганнер.
– Нет, парень, мне не нравится твое исполнение. От него хочется завыть на луну. Лучше обрати внимание на селение, там два дня назад обстреляли конвой. Я собираюсь сделать круг, а ты посмотри, что там к чему.
– Есть, сэр! Так точно, сэр!
– И всем остальным тоже повнимательнее...
Вертолет отклонился от курса, пошел по дуге, чуть набирая высоту. Было видно, что в селении жизнь замерла, все бросились с улиц.
– Эй, кажется, эти парни нас боятся, Нули! – крикнул хэвиганнер, он любил доставать новичка по поводу и без. Это не значит, что у него был мерзкий характер, просто ему надо было на ком-то оттачивать свой острый язык.
– Да, сэр! – крикнул Нули, придерживая пулемет. Работы у него пока не было, это не трасса. Поэтому он просто сидел, придерживая в коленях пулемет.
– Парень, расслабься! Мы над Диким Западом!
– Для Дикого Запада тут слишком много ниггеров! – крикнул второй наблюдатель, капрал Бретт Перкинс. Сам черный как смоль, родившийся в Нью-Йорке, в скверном районе, он больше других ненавидел эту страну и ждал, пока сможет вернуться из этой командировки. У него был календарь, он держал его в укромном месте и отмечал дни, протыкая их булавкой.
– Эй, парень, да это же твои предки!
– Я сильно сомневаюсь в этом, сэр. Просто мой папаша сильно загорел на солнце, понимаете, в чем дело.
– Ха-ха-ха...
Смех сменился хрипом, они даже не услышали выстрелов, но сержант Бирмингем вдруг навалился на пулемет, выхаркивая кровь, а через секунду пули хлестнули и по пилотской кабине.
– Твою мать!
Вертолет тряхнуло, ощутимо запахло дымом.
– Где он? Вы его видите? Видите?!
Нули не мог смотреть, вертолет шел с креном влево, в его секторе обзора было только небо, и он понимал, что если сейчас отстегнется, то, скорее всего, вылетит в распахнутый люк десантного отсека. Первый прыжок – он же последний.
– Не вижу, парень!
– Из деревни бьют! Пулемет бьет из деревни!
Вертолет, так и не выправив крен, пошел от деревни, выходя из зоны огня. Бурая сомалийская земля, проносясь в распахнутом десантном отсеке вертолета, превращалась в смазанную полосу, на которой нельзя было ничего разглядеть. Вслед вертолету летели пули.
– Всем, кто меня слышит, всем, кто меня слышит. Я Красноногий-два, подбит над деревней, семью километрами западнее Могадишо, снижаюсь!
– Сэр, у нас утечка в гидравлике! Мы не дотянем!
Вертолет трясло, хорошо хоть пока не разворачивало, хвостовой винт не был задет, но турбина шла вразнос. Гарью пахло все ощутимее.
– Сажаю вертолет!
Из последних сил раненый майор Нуссио вытягивал вертолет, пытаясь погасить скорость и найти более-менее нормальную площадку. Ни то ни другое до конца сделать не удалось, вертолет плюхнулся у подножья невысокого холма, плюхнулся на лыжное шасси, пропахал несколько метров и остановился. Передние стойки шасси сломались, и пару метров они проехали носом. Туча пыли, поднятая при падении, скрыла происходящее от посторонних глаз...

* * *

Сержант Оливер Нули пришел в себя первым – посадка была жесткой, и он потерял сознание, но пришел в себя почти сразу – кресло и привязная система спасли от серьезных травм. Вертолет стоял на земле непривычно криво, оседала поднятая ударом пыль, лопасти несущего винта еще вращались...
Надо выбираться... 
Отстегнувшись, он первым делом поднялся, почувствовал себя –  похоже, ничего не сломано. Кто-то застонал впереди, сержант на коленях пополз туда.
Это был капрал Перкинс, его едва не выбросило из вертолета, но он как-то удержался. Сейчас он был серым – и не от пыли, а от боли...
– Что с тобой?
– Оли... – капрал попытался подняться и не смог, – черт... Кажется, здорово приложило...
Капрал не пристегнулся. У пулеметчика было кресло жесткое и неудобное, но все лучше, чем свернуть себе шею. А может быть – он отстегнулся, пытаясь помочь сержанту Бирмингему... помог.
– Ты можешь двигаться?
– Кажется, нога... и что-то не то со спиной.
– Подожди. Сейчас...
Аптечка была прямо в десантном отсеке, большая белая коробка с красным крестом. Едва не рассыпав ее, сержант Нули начал оказывать помощь, от вида пропитанной кровью штанины становилось дурно. Он не был полевым фельдшером, его учили оказанию первой помощи, но манекен – это одно, а старина Перкинс, с которым ты пил кофе утром, – совсем другое.
– Двигай на холм... – кривясь от боли, сказал Перкинс. Хоть он и был младше званием – но служил он тут в несколько раз дольше, чем Нули, и совет его был не лишним.
– Что?
– Двигай... на холм... меня не трогай... они придут сюда и добьют нас. Уже идут... вся округа сбежится. Иди, давай.
Сержант посмотрел, что с Бирмингемом. Пуля попала прямо в горло... один, но чертовски точный выстрел... не-ужели снайпер? А почему бы и нет, они шли кругом, поправки считать намного проще...
– Оли...
– Сейчас, посмотрю, что с пилотами.
– Торопись... подштанники Мэгги. Если займут холм до тебя – убьют.
Кто-то сунулся в десантный отсек, Нули повернулся, выхватывая пистолет.
– Э! Это я! Не стреляй, это я.
Это был лейтенант первого класса Вильямс, Майк Вильямс, второй пилот вертолета.
– Ты в порядке?
– Я – да, а вы, сэр?
– Нет. Кажется, что-то с лодыжкой.
– Надо выбираться...
– Иди, занимай позицию. Я позабочусь о майоре и Перкинсе. Двигай, как можно быстрее! Увидишь конвой, дай знать.
– Рация, сэр...
– Рация разбита, парень. Я сейчас зажгу шашку, может, кто-то и увидит. Иди, занимай оборону, быстро! И дай мне огнетушитель на всякий случай. Он там у тебя...
Огнетушитель сорвало с креплений, сержант подобрал его, передал вперед.
– Сэр, мы должны оставаться вместе.
– Ни хрена... – лейтенант скривился, – мы не удержим эту позицию! Бери винтовку... и свой пулемет. Бери винтовку, без винтовки ты их не остановишь!
Подчиняясь крику лейтенанта, сержант первого класса Нули взял тяжеленную однозарядную винтовку. В боевом положении она ложилась в специальный держатель, который был установлен вместо пулеметного крепления, сейчас ее отшвырнуло, черт знает что там с прицелом – но это ведь крепкая и простая винтовка, полностью сделанная по армейским стандартам... может быть, все в норме.
– Возьми патроны... отстегни ленту от пулемета.
Пулеметную установку покорежило, сорвало с крепления – если бы даже Бирмингем не умер от снайперской пули, ему бы изрядно от этого досталось.
– Может, вам оставить пулемет, сэр?
– На кой он... нужен. Я прикинусь дохлым, если что... у меня автомат и несколько пистолетов. Иди.... Быстрее.
– Удачи, сэр.
– Удачи тебе, сержант.

* * *

То, что он тащил на себе – пулемет, четыре ленты к нему в рюкзаке, тяжелая снайперская винтовка, авиационный короб с патронами пятидесятого калибра, – в сумме вытягивало килограммов на семьдесят. Если не больше. Склон был достаточно крутой, но подняться по нему можно было, если идти террасами и цепляться за каждый куст кустарника, который на нем рос. Кустарник был жесткий, неплодоносный, когда его бросали в костер, он сгорал почти сразу же и мало давал тепла. Говорят, при римлянах здесь были плодоносящие угодья... но с тех пор прошло много времени, и угодий больше не стало из-за варварской эксплуатации земли. Землю уничтожали козы... местные жители не могли позволить себе держать коров и разводили коз, они были куда неприхотливей в еде, могли забираться даже на деревья, чтобы обгрызать листья, и давали молока как раз столько, чтобы питаться одной семье. Но козы повреждали корни растений, в отличие от крупного скота, они могли превратить пастбище в безжизненную пустыню всего за несколько лет.
Хрипя, пыхтя, задыхаясь в пыли, он выполз на вершину, увенчанную камнем как раз вовремя, чтобы увидеть. Со стороны деревни, с той стороны, где их сбили, резко пылили три машины, японский белый пикап с «ДШК» в кузове, еще один внедорожник... кажется «Лэнд Ровер», и небольшой грузовик, в кузове которого были вооруженные боевики, не меньше десятка. До них было примерно километр с небольшим, и они быстро приближались.
Посмотрев в другую сторону, там, где была дорога, – сержант похолодел от ужаса. Дороги не было, ее не было видно. Это значит – они отклонились от обычного маршрута патрулирования, ушли куда-то в сторону, и ушли настолько сильно, что теперь не видно даже дороги. Значит – им нет смысла рассчитывать на помощь одного из конвоев ООН, проходящих по этой дороге, да и воздушные поиски начнутся в первую очередь по маршруту их следования. На быструю помощь рассчитывать не стоило, был смысл рассчитывать только на себя.
Сержант бросил пулемет, упал сам рядом, прилаживаясь к винтовке. Эта винтовка была изготовлена для Корпуса морской пехоты США в конце семидесятых – взрывать морские мины. Сейчас в некоторых группах были «Барретты», но их не хватало, и приходилось пользоваться этой старой, но крепкой однозарядкой.
Отдача была неожиданно сильной, винтовка ударила в плечо, а сам он едва не заработал «отметину идиота» – ушиб брови, когда слишком близко приближаешь прицел к лицу, так близко, что он бьет тебе в бровь при выстреле. У шедшей первой «Тойоты» вздыбился от удара капот, ударил вверх столб кипятка и пара из пробитого радиатора, машина остановилась, а следом за ней остановились и остальные, потому что здесь была тропа, по которой могла пройти машина, но сходить с нее было опасно.
Боевики хабр-гадир – сельское племенное ополчение, самые опасные в стране, – прыгали с машин, стреляли из автоматов, но было слишком далеко, да и стреляли они длинными очередями, особо и не целясь, так что вероятность попадания в залегшего морского пехотинца исчислялась знаками после запятой. Слева уже плыл зеленый дым, лейтенант выбросил дымовую шашку, и она щедро дымила, извещая всех о беде. Регион контролировал разведывательный самолет ВМФ США «Нептун», они сменяли друг друга, как на конвейере, и рано или поздно зеленый дым будет замечен, информацию о том, что их подбили, они успели передать по связи. Вопрос в том – как быстро смогут подняться спасательные вертолеты и как быстро они найдут их.
И будет ли к тому моменту здесь кто-то живой.
Затвор вывалился из ствольной коробки вместе со стреляной гильзой, здесь магазина не было, гильза вставлялась в зеркало затвора в специальные пазы – никто не думал, что эта винтовка будет использоваться в качестве снайперской, никто не думал о скорости перезарядки. Нули попытался выковырять патрон из пулеметной ленты, это у него не получалось, выругавшись, он выхватил нож, чтобы добыть-таки злополучный патрон – и в этот момент «ДШК» открыл огонь.
Вы когда-нибудь были под огнем крупнокалиберного пулемета, пусть даже с тысячи с лишним метров? Если нет – вряд ли у меня получится описать, что это такое. Каждая пуля, попадая в землю, поднимает целый фонтан земли, она ее раскалывает, и земля получается твердой, как град, и все это летит в тебя. Если пули бьют по камням – то они раскалываются на острые осколки сами и раскалывают камни. Или откалывают от них куски с острыми, режущими краями, и эти куски разлетаются во все стороны, попадая в том числе и в тебя самого. И лучше не знать, что может сделать с тобой прямое попадание пули крупнокалиберного пулемета: такие пули пробивают человека насквозь и отрывают конечности. У «ДШК» относительно невысокий темп стрельбы, он солидно басит, вырываясь из рук, и прицельный огонь из него можно вести только короткими очередями. Но, все равно, – первой же очередью пулеметчик хабр-гадир выпустил больше десятка пуль, и все они взрыли землю рядом с сержантом первого класса Нули, а одна из них ударила в камень за его спиной, не отрикошетила, но разорвалась и отбила от камня немало осколков. Один из этих осколков попал сержанту, кое-как добывшему патрон, в спину, аккурат в позвоночник, он задохнулся от боли, потемнело в глазах – но все равно, усилием воли, он доделал работу до конца – закрепил патрон на затворе, вогнал его в винтовку, закрыл и выстрелил. Пикап, дульное пламя бормочущего в километре от него пулемета было видно как сквозь кровавую пелену, мелькнула мысль, что теперь он инвалид. Но он все равно прицелился и выстрелил, потому что, кроме него, есть экипаж – люди, которые были с ним, и сейчас он единственный, кто способен защитить место падения вертолета от наступающих боевиков. Удар приклада отозвался новой волной боли, но ему было все равно, потому что он увидел в прицел, как тяжелая пуля калибром в полдюйма угодила аккурат в турель и свалила и пулемет, и пулеметчика.
– Ага! Получите! Вот вам!
От избытка чувств он вскочил – и рой пуль заставил его броситься обратно на землю. Только когда он снова упал – он вдруг понял, что он вскочил на ноги.  А это значит, что никакого повреждения позвоночника нет, и пусть ему чертовски больно – все равно он еще сражается. 
Пулемет привычно лег в плечо – и он начал бить короткими очередями по перебегающим фигуркам. Расстояние для пулемета все же было великовато, больше километра – но пулеметный огонь боевики не ожидали и залегли.
– Ублюдки!
Оставив пулемет и схватив нож, он быстро выковырял еще несколько полудюймовых патронов из ленты – когда есть навык, делать это куда легче. Перезарядил винтовку и выстрелил, затем еще раз. Второй выстрел остановил пытавшийся отойти «Лэнд Ровер», боевики стреляли очередями, пытаясь нащупать его, пули ложились по склону, поднимали фонтанчики земли – но ни одна не попала в него, он был как заговоренный, стреляя то из винтовки, то из пулемета, он не давал боевикам подобраться ближе.
А потом – «ПК» ударил сзади, оттуда, откуда он не ожидал. Он повернулся и увидел – еще один японский пикап зашел с тыла, оттуда, откуда он совсем не ожидал, там было несколько боевиков, вооруженных автоматами, гранатометами и пулеметом, они открыли огонь разом, и до сбитого вертолета было не больше ста метров. Пройти эти сто метров – на машине это несколько секунд – и вот они, американские заложники, торгуясь за которых можно выторговать очень многое, в том числе освобождение ранее захваченных лидеров боевиков. Он только что перезарядил пулемет, свежая лента-сотка была заправлена в него, перезаряжать винтовку времени не было. Не слыша шума винтов за спиной, не обращая внимания на градом летящие пули, сержант встал на колено и открыл огонь одной бесконечно длинной очередью. Пули летели навстречу ему, бились о склон, высекали искры из валуна, с визгом рикошетировали. А потом ракета «РПГ» лопнула сгустком пламени, расколовшись об валун, и поток осколков сбил американца с ног. Но дело свое он сделал – защитил место падения до подхода помощи. Нашедшие место катастрофы по дыму «Кобры» пошли в атаку – и подобравшийся близко белый пикап с боевиками исчез в разрывах 2,75-дюймовых ракет «Hydra-70», огонь скорострельных пушек довершил разгром. Оставшиеся в живых после атаки боевики хабр-гадир удирали с поля боя бегом, машин у них уже не было – а два вертолета морской пехоты с эвакуационной группой уже спешили к месту боя.

* * *

Сержант был ранен достаточно тяжело и провалялся в госпитале два месяца – но выздоровел полностью. Он не видел, что произошло в Могадишо, – страшное побоище, после которого президент Клинтон приказал сворачивать удочки. Вручавший ему награды – Бронзовую Звезду и Пурпурное Сердце – полковник специальных сил морской пехоты спросил, не желает ли он служить вместе с настоящими, крутыми парнями, которые воюют даже тогда, когда всем кажется, что вокруг мир. Сержант Нули подумал и...
Согласился.

Крым, реальность
Странник

До утра Странник – проще, наверное, называть его именно так – прошел от места высадки больше пяти километров и к рассвету залег на дневку. Он шел быстрее, чем обычно, потому что от места высадки надо уходить как можно быстрее и как можно дальше. Путал следы. Под утро он едва не наткнулся на какую-то группу – небольшую, молчаливую, – но вовремя залег и пропустил ее. Восемь человек, вооружены автоматами Калашникова, идут тихо и осторожно. Это мог быть кто угодно – русский спецназ, американские «морские котики», тоже уважающие автомат Калашникова, местные бандиты, румыны. Пройдя всего в нескольких метрах короткой, волчьей цепочкой, ступая след в след – они так и не заметили снайпера...
И он – предпочел их не заметить.
К утру он перешел, а вернее переполз – бывший колхозный виноградник, ставший диким. Устроился на его краю, в какой-то промоине, предварительно проверив, нет ли змей. Виноград – а он тут был – пробовать не решился. Примерно в девять ноль-ноль по местному времени, выставив две мины направленного действия – для прикрытия, вечером он их снимет – и предприняв еще кое-какие меры предосторожности, он залег на дневку. Разжевал немного пеммикана – жесткого, как подошва, соленого консервированного мяса по индейскому рецепту, его у него было столько, чтобы поддерживать силы как минимум в течение двух недель. Поставил рацию на прием, устроился поудобнее – и заснул. Он знал, что нормально спать на операции он не сможет, его обычный режим сна – пятьдесят секунд сна и десять – неосознаваемого организмом бодрствования. Если что-то будет происходить – он это услышит.

Дух
Молдаване

Двое снайперов, совершивших небольшой переход – лежали с оружием на присмотренной ими еще несколько дней назад лежке. Лежка была хороша тем, что с нее просматривалось очень хорошее местечко, что-то вроде поляны, где можно было съехать с серпантина и отдохнуть там... разнообразно. В то же время – с самой поляны снайперскую позицию увидеть было почти невозможно, сектор обстрела – градусов десять и очень большая дальность. Пока на поляне никого не было...
– Послушай, что в мире происходит... – приказал снайпер-один, не отрываясь от прицела.
Особенностью этой снайперской пары было то, что вторым номером здесь выступал не боец прикрытия, не наблюдатель – а второй снайпер. Такое почти никогда не практикуется – два снайпера, работающие в связке и без прикрытия. Поэтому такой дуэт может иметь шанс на успех, – но это только в том случае, если оба снайпера, во-первых, настолько профессиональны, что каждый может играть «соло», во-вторых – если оба снайпера настолько сыграны, что чувствуют мысли и намерения друг друга даже без слов. Пара таких снайперов может наделать дел... Например, если снайпер постоянно бьет то из одной точки, то из находящейся далеко от нее другой – установить точное местоположение снайперов и вызвать артиллерийский удар – намного сложнее, ведь один видел одного снайпера, другой – другого и, прежде чем выяснится, что их на самом деле двое... Одновременный удар двух снайперов по одной цели делает практически стопроцентным поражение одиночной цели на тысяча триста – тысяча четыреста метров, то есть за пределами реальной дальности стрельбы «СВД». Хоть одна пуля да попадет в цель, один исправит ошибку другого.
– Все тихо. Румыны треплются, у них что-то в комендатуре произошло.
– Что именно?
– Кажется, кто-то кого-то застрелил.
Такое бывало – румынские комендатуры разложились окончательно, силы стабилизации окончательно превратились в один из главных источников нестабильности. В армию вербовали молдаван-националистов, вояки были еще те – как нормально воевать, так их нет, а как селения замирять – так айнзац-команда СС в полном составе нервно курит в сторонке.
– Товарищ подполковник...
– Что?
– Ночью – что было? Вызывали – нас?
– Меньше болтай.

* * *

В этот момент – по серпантину мчалась старая «Тойота Ланд Круизер», следом за ней поспевала довольно пожилая небольшая «Хонда», за ним – русский «Урал». Обе легковые машины были угнанными... но здесь, когда идут боевые действия – на это мало обращают внимания, нужен транспорт – останови на дороге, выкини водителя и бери. Никто ничего за это не сделает. Потому что – война.
Самым главным в «Тойоте» был Марек Копош. У него не было никаких воинских званий, он официально не только не входил в состав контингента сил стабилизации – но и не был на связи у секуритаты, румынских спецслужб. Он был черным агентом – настолько черным, насколько это было возможно, агентом, имени которого нет ни в одном документе, и поэтому его невозможно было раскрыть. С ним даже не расплачивались деньгами... обычно таких черных агентов, как он, раскрывают именно на денежных выплатах. С ним и его людьми рассчитывались тем, что позволяли творить беспредел, грабить, убивать, рэкетировать – и за это он выполнял маленькие и не совсем маленькие поручения румын. За это можно было не бояться привлечения к ответственности... после того, как WikiLeaks и Джулиан Ассанж установили (это они думали, что установили) новые стандарты прозрачности в деятельности государств и их спецслужб – на самом деле в таких делах стали применять просто новую схему засекречивания, расплаты с агентами и вообще работы. Автономные, никак не связанные с государством группы действия, не маскирующиеся – а на самом деле являющиеся коммерческими предприятиями или бандитами, получающие устные указания, получающие оплату в виде налички, контрактов или разрешения творить беспредел. Тот же Марек Копош – это обычный безнаказанный бандит, и попробуй скажи, что он имеет какое-то отношение к силам стабилизации.
Марек Копош был не просто молдаванским бандитом – он был потомственным бандитом. Его дядя зверствовал в ОПОНе, ослеплял людей, вырезал им языки и стал настолько «популярен», что когда казаки его поймали, то привязали его за одну ногу к одной машине, а за другую – к другой, а потом машины разъехались по своим делам. Сам Марек вырос на хуторе, с пьяным отцом и не менее пьяной, опустившейся ниже некуда матерью, злобным от постоянных побоев, неученым – в Молдавии последнего времени учили плохо, потому что учебники на языке оккупантов были запрещены, а на молдавском – их не было. Вино он впервые попробовал в шесть лет – в Молдавии вообще в сельской местности употребляют много самодельного вина, наливают чуть ли не грудным детям. Там, где он жил – несколько бывших колхозов скупили итальянцы и стали выращивать виноград, от привычки местных пацанов лазать на лозу отучали тем, что наняли откровенных уголовников охранять лозу. Одного из пацанов изнасиловали, другому сломали позвоночник железным прутом – а потом Марек и еще двое лихих пацанов вычислили момент, когда сторожа были пьяные после получки, накормили собак котлетами с толченым стеклом, подперли дверь сторожки, вылили на стены канистру бензина и подожгли. Вот такие нравы были в мирной, суверенной Молдавии, и именно тогда Марек понял, что пошел в дядю, – ему нравилось возглавлять людей и убивать людей. И то и другое он делал хорошо.
Молдавия мирно и не особенно громко катилась к катастрофе и разрушению, родилось поколение, которое воспитала улица и которое практически не училось, поколение железного прута и «коктейля Молотова», то самое, которое разграбило и подожгло парламент. Не было нормальной работы, не было нормальной жизни, не было ничего, в том числе и государственного единства. К власти в Молдавии рвались люди, которые отрицали молдавскую государственность как таковую, требовали вхождения в состав Румынии, такой же нищей и неустроенной, как и сама Молдавия. Зачем требовали? Да затем, что Румыния входит в ЕС, гражданство Румынии дает паспорт ЕС и возможность легально находиться в Европе, устраиваться на работу – вот что нужно было молдаванам, всего лишь паспорт. Работать молдаване не хотели – чуть ли не пятая часть преступлений в Австрии, например, совершалась румынами и молдаванами, румыны и молдаване контролировали во многих европейских странах проституцию точно так же, как албанцы – наркоторговлю, на «секс-работу» в Европу вербовали чуть ли не в центре Кишинева. Поэтому, когда Польша начала наступление в Украине и ввязалась в бои с русскими и частью украинцев (более значительной, чем это принято было признавать), – оккупация Молдавии прошла относительно тихо и незаметно, даже без тяжелой техники, а в Приднестровье румыны дальновидно не пошли, ограничившись берегом Днестра...
Но потом – не справляющаяся Польша выделила новой объединенной Румынии целый сектор оккупации (первоначально планировалась Польша от можа до можа), после того как стало понятно, что борьба с терроризмом на территории Речи Посполитой будет долгой и жестокой, а старые европейские страны решительно осудили «одностороннее польское решение украинского вопроса, сомнительное с точки зрения международного права и неприемлемое с точки зрения права гуманитарного» – и вот тогда началось. Сама-то Румыния – и думать не думала, мечтать не мечтала об Одессе и Севастополе, которые ей никогда не принадлежали, а были обычными русскими землями. Но легкость (погибло три человека, двое – по случайности) оккупации Молдовы толкнула румынских националистов на опасную, очень опасную дорожку.
Вот Марек Копош и взял оружие, сколотил компашку из таких же, как он, хуторских пацанов и завербовался в частную военную компанию. Да, начинал он именно так, в Кишиневе моментально образовались (во главе процесса, как ни странно, были цыгане) частные военные компании для обеспечения южного сектора оккупации. Вот только если в США на работу в такие компании брали профессионалов, расторгших контракты с армией по той или иной причине – то тут это были откровенные «работники ножа и топора, романтики большой дороги».
Прошли курс начальной военной подготовки – две недели в бывшем советском пионерлагере, полосы препятствий там нет, инструкторы – из румынской армии, не те, кто прошли Ирак и Афганистан – а другие, похуже. Потом контракт – в контракте черным по белому было написано: делиться награбленным. Ворвались в Одессу, когда там уже поработали профессионалы, в том числе и американские «морские котики», первой задачей было устроить сплошную «проверку паспортного режима», которая вылилась в такой вал грабежей, изнасилований, расправ, что вопрос поднимался в ЕС, откуда Румынию пригрозили исключить, если такое будет продолжаться. Приведя в порядок расстрелами частное воинство, отняв часть награбленного, их вышвырнули из Одессы и разбросали по сельской местности юга Украины (принадлежавшего России до большевиков) на блокпосты. Навар там был относительно небольшой, повеселиться тоже было негде – поэтому Мареку Грозе пришла в голову идея грабить самому и ни с кем не делиться. Забрав автоматы в качестве части гонорара за службу, они угнали две машины (владельцев расстреляли в придорожной канаве), на них доехали до Одессы, где уже сложился черный рынок наемников и где люди с автоматами в руках и без царя в голове были нужны. Потом на них вышла секуритата и предложила – или крыша за выполнение поручений, или расстрел за грабежи и убийства. Показательный, публичный – чтоб перед ЕС отчитаться, вот мол, наводим порядок. Отмена смертной казни ЕС уже не волновала – пришли другие времена.
Сегодняшняя задача была простой, даже слишком – всего-то расстрелять людей. В изоляторе временного содержания скопились люди, которые румын больше не волновали, – а выпускать их было нельзя, иначе всплывет правда о фильтрах румынской секуритаты. Тогда вызвали Марека и его людей, поставили задачу, дали трофейный «Урал» – это в принципе было его гонораром, машину потом надо было пригнать на одесский рынок и там продать, вот тебе и гонорар. Ну и оружия с патронами подкинули из трофейного. Расстрелять надо было примерно двадцать человек, даже больше, все подростки – их связали и покидали в кузов «Урала», туда еще сели двое из воинства Марека, чтобы никто не смог сбежать. Остальные ехали в машинах... и черт же им нашептал выбрать для показательной экзекуции именно эту полянку, а на ней двое снайперов ждали кого-то из румын, которые здесь иногда появлялись. Место для экзекуции у них было другое, там рядом была пещера, удобно сбросить тела – но ехать до него было лень, да и «Урал», здоровенный грузовик, жрал много соляры, а румынские офицеры, передавая им машину, слили из бака почти все, что там было, мамалыжники проклятые. Потом эту дуру на базар гнать, соляра из своего кармана... в общем нехрен. Сойдет и тут, а этим – все равно, хе-хе...

* * *

– Внимание, цель. Две легковые автомашины, один «Урал».
– Расстояние?
– Один сто.
Решение о том, стрелять или нет – принимал подполковник.
– Выдвигайся вперед. Делай тихо. Я жду.

* * *

– Гы-гы-гы...
Все-таки употребление спиртных напитков чуть ли не с грудничкового детства весьма скверно сказывается на умственных способностях. И хоть ты зауважайся культурных особенностей местных народов – от клинической картины дебильности никуда не деться.
В машине были в основном пацаны, как и в сопротивлении, – взрослых было мало, пацаны по восемнадцать, по пятнадцать, некоторые даже по двенадцать лет. Взрослые... они уже были сломлены, многие оскотинены, вжились или пытались вжиться в новый безумный порядок... да и много ли требуется для того, чтобы привыкнуть к положению рабов после того, что происходило на этой земле последние двадцать лет.
А пацаны... есть пацаны. Они еще не знают, на каком куске торта больше крема.
– Гы-гы-гы...
Игра была простой, примерно в такую же играли чеченские подростки с русскими военнопленными – но там-то хоть были подростки, а тут – взрослые мужики. Несколько человек с ножами становятся в круг, и в этот круг загоняют пацана со спутанными ногами. Его задача – прорваться из круга, а его тыкают ножами, не дают этого сделать. Пока не режут, просто пускают кровь. Потом, как надоест – пацана зарежут...
– Гы-гы-гы...
Пацан попался гордый. Получив несколько ножевых ранений по касательной, он вдруг встал в центре – худенький, замызганный, не старше четырнадцати. Сложил руки на груди.
– Ну что ты, русский. Беги! Видишь – море! Давай! Или вставай на колени!
Пацан сплюнул под ноги, по рукам его медленно сочилась темная, почти черная кровь.
– Пошел ты, мамалыжник!
– Чего? Как ты меня назвал?! – взвился Думитр.
– Фашистов перебили и вас всех перебьют!
– Ах ты...
Гулко стукнул выстрел. Пистолетный. В воздух.
– Назад!
Ворча, как собака, Думитр повиновался.
– Связать его – и в кабину! – приказал Марек. – Давайте следующего!
Сразу несколько бандитов бросились на парнишку. Ему не повезло, нет – тех, кто отказывался умолять, встать на колени, молить о пощаде – перед тем, как зарезать, обычно насиловали. Все вместе.

* * *

У дороги с пулеметом занял позицию Петр – все-таки Марек не совсем пропил мозги и выставил у дороги пост с пулеметом, на всякий случай, чтобы никто не помешал экзекуции. Если бы Марек был военным, а не бандитом – то он выставил бы пост не из одного, а из трех человек, чтобы невозможно было снять дозорного из бесшумной винтовки и пройти дальше. Но Марек был все же бандитом, а не военным, и в воинстве у него были одни бандиты, которым западло было стоять на посту, в то время как остальные – издеваются над пленными. Поэтому – в дозор, как обычно, отправили Петра с пулеметом, наказав стрелять, если что.
Петр был русским, с Кубани, – хотя если бы казаки поймали такого русского – жить ему осталось бы до первой осины на дороге. Родился он в семье, где бухали по-черному, не работали, нормальное хозяйство не вели. Потом отправился в райцентр, поступил в училище, хотел быть трактористом – но попался на краже и два года мотал срок. Там он приобрел криминальный опыт – места лишения свободы в современном мире давно превратились из мест исправления в места обмена криминальным опытом. Вышел озлобленным, ни жены, ни детей, ни работы, ни профессии, узнал, что отец хлебнул метилового спирта и умер (на похоронах насмерть отравился сивухой еще один аграрий – так и жили, как свиньи). Совершил кражу, но на этот раз не попался. Власть в крае все больше брали вооруженные отряды казаков, за кражи они карали своеобразно – кнутом по заднице, исправительными работами полурабского типа, а Петр подставлять задницу под кнут не хотел. Прибился к каким-то цыганам, попал в Одессу, там нанялся шабашить – на шабашке его и застала война. То, что румыны оккупировали Крым, Одессу – ему было наплевать, лишь бы было что выпить. Работы не стало – они строили коттедж, хозяина коттеджа убили. Попытался наняться полицаем, румыны не взяли – своих таких же дятлов пруд пруди, еще и русских не хватало. Тут он и прибился к банде Марека, разжился автоматом, потом ему дали пулемет, потому что здоровым как лось был. В банде его не любили, потому что русский – но терпели. Что делали остальные – делал и он, грабил, убивал, насиловал. Русских, украинцев – все равно.
Так и жил. И не один он был такой – в бандах, терроризирующих Украину, немало было и русских, бандитов было раза в три больше, чем бойцов сопротивления. Почему? Да потому что подонком и свиньей двуногой быть проще, вот и все.
Сейчас – он просто нашел местечко у дерева и сел с пулеметом в обнимку, прислонившись спиной к древесному стволу, потому что стоять было лень. За спиной довольно ржали в несколько голосов, что-то кричали на румынском, из которого он знал только несколько слов – бес с ними, пусть развлекаются. Жалко только, что косяк последний утром выкурил и бухнуть нечего.
В этой позе Петр и подох.

* * *

– Э, ты куда?
Один из бандитов, собравшийся отойти в темноту – обернулся.
– Я пойду, поссу.
За спиной раздалось довольное, лошадиное ржание.
Молдавский бандит, которому от роду-то было девятнадцать лет и на счету которого было шесть трупов, если считать только те, которые он заделал лично, – отошел в сторону, дошел до канавы, расстегнул ширинку и принялся ссать – хорошо! Если бы только еще... что-то больно, еще не хватало, чтобы трепак подцепить. Тогда придется антибиотики покупать, а они дорогие, с...а! Можно еще у румын попросить, их там бесплатно лечат, они часть перепродают, – но тоже не бесплатно, понятное дело. Хреново, что ты не румын, тогда подцепил трепак – бесплатно лечить будут.
Бандит поссал, сунулся рукой, чтобы застегнуть ширинку, машинально кинул взгляд вниз – и увидел на своей груди странную, маленькую, чуть подрагивающую красную точку. Потом на том месте, где была точка – появилась дыра, и бандит упал лицом вперед в собственную мочу.

* * *

– Гы-гы-гы...
Бандиты, раздухарившись, начали пинать одного из подростков, когда тот, изрезанный, упал, и пинали до тех пор, пока он не перестал шевелиться. Потом – ткнули несколько раз ножом, и двое пинками погнали тело к обрыву. И тут – Марек кое-что вспомнил.
– Э, а где Василь?
Бандиты недоуменно переглянулись.
– Поссать, кажется, пошел.
– Э, Василь! – крикнул один из бандитов.
Ответило только эхо.
– Петр! Петр!!!
Марек уже понял, что дело неладно.
– Думитр! Иди, проверь!
Кто поосторожнее – отошли за машины, подальше от костра из облитых солярой тряпок, который разложили, чтобы не издеваться над пленными в полной темноте. Если в полной темноте – какой в этом кайф?
Думитр осторожно, выставив вперед автомат, шагнул в темноту, и она поглотила его. Все настороженно ждали, минута тянулась за минутой. В голове еще бродило хмельное, пахнущее свежей, парной кровью веселье, в то время как профессиональный военный, может быть, уже прыгнул бы со скалы в воду, чтобы иметь хоть какой-то шанс спастись.
– Думитр!
Один из боевиков подбежал к чадящему костру, чтобы затоптать его – и рухнул прямо в пламя, убитый наповал снайперской пулей.
– А-а-а!!!
Боевики, в том числе и сам Марек, бросились за машину, открыли шквальный огонь из автоматов в темноту, во все стороны.
Один из боевиков, разрядив магазин автомата, попытался пробежать три метра до кабины, и на втором шаге – рухнул замертво. Все происходило в полной темноте.
Марек, с пистолетом, поняв, что дело дрянь, – вскочил в кузов, схватил кого-то, потащил – ему нужен был заложник, чтобы прикрыться им, – и в этот момент обожгло лицо, резануло нестерпимой, ослепляющей болью, потекло горячее... потом резануло еще раз и еще. Пацаны бросились на него и погребли под собой в живой, озлобленной куче...

* * *

Пацаны...
Почему они пошли на это? Может быть, потому, что не знали, какой кусок торта слаще. Может, потому, что не успели смотаться вовремя и вынуждены были теперь жить в зоне боевых действий. Может, еще почему?
Как бы то ни было – они теперь были здесь. Все вместе.
Как только «Урал» остановился, хохочущие мамалыжники  потащили из кузова первого – стало можно говорить. До этого – только шептаться, и то осторожно.
– Слышь, пацаны, подрываться надо, – сказал тот, кто сидел четвертым... четвертым в очереди на экзекуцию, невысокий, чернявенький, похожий на цыганенка, – кому как, а мне...
– Глохни, – мрачно сказал еще один, угрюмый, прыщавый здоровяк, – если есть что дело – предлагай, а не болтай.
– Пусть один заберется. Мы – все вместе.
– Там человек десять. С «калашами».
– У этого – тоже будет.
– Посекут.
– Слышь, ты, хорош гнать!
– Гонят г...о по трубам, я дело говорю.
– Партизаны...
– Хрен их найдешь, твоих партизан! – огрызнулся еще один пацан. – Надо было жить, как люди живут, и не...
Остаток фразы он не договорил – скорчился от боли, от резкого удара.
– Глохни, огрызок! Так люди не живут, так шавки живут. Я – не шавка подзаборная. Если ты шавка – иди, отсоси этим, может, отпустят.
Еще один пацан что-то делал... натужился, напружился и... показал свободные руки. Румыны пользовались стандартными одноразовыми пластиковыми наручниками, если знать как и иметь кое-какие инструменты – высвободиться было реально.
– Тю...
– Атас, пацаны, идут!
Освободившийся спрятал руки.
Подошли мамалыжники, выхватили из кузова еще одного. Остальные пацаны смотрели на карателей волком – но ничего не сказали. За ними никто не следил – гораздо интереснее принимать участие в экзекуции.
– Ты чо, пионер-герой, что ли?
– Заткнись. Руки давай.
Неизвестно откуда взявшимся обломком одноразового бритвенного лезвия пацан высвободил руки одному. Потом еще одному.
– Тихо.
– А чо...
– Лучше человеком умереть. Со свободными руками.
– А ты кто вообще такой, пацан?
– Конь в пальто. Плавать умеете?
– Ну...
– Э...
– Короче, – пацан зажал бритву между пальцев, – ща, как эти придут, я одного писану и волыну прикинусь схватить. Ты – ему в ноги и держи, отвлеки, понял? Потом тоже беги. Вы – стадом из машины и бежать. Рядом обрыв, они туда будут трупы сбрасывать. Море. Туда и прыгайте.
– А ты?
– Мои проблемы...
Произошло все совсем не так, как должно было получиться. Сначала не приходили... там, на воле забухтели чего-то, завозились, послышались какие-то крики. Потом в кузов вскочил бандит, бородатый, расхристанный, с пистолетом. Он диким взглядом обвел кузов – но сделать больше ничего не успел, пацан со свободными руками, как кошка, бросился ему в лицо, потом ломанулись и другие, навалились, затоптали...

* * *

– Слышь, пацаны. А чо снаружи-то?
«Пионер-герой», не отвечая, схватил пистолет, машинально прикинул – «стечкин» или его румынская копия, «Дракула», плохо видно в темноте, судя по весу – заряжен, да и нахрен бандюкам носить незаряженный? Писанул обломком бритвы по тенту, потом еще раз. Прильнул к щелке.
– Э...
– Нишкни.
В кузове все более откровенно воняло горелым... жуткий, знакомый многим запах. После боев в города сгоняли пленных, выгоняли на работы всех людей – собирать трупы. Потом эти трупы сваливали в кузова машин и везли их на окраину. Там – вываливали, обливали бензином и поджигали. В санитарных целях. Каждый раз после такого несколько дней невозможно было дышать, сладковатый, тошнотворный дымок вызывал позывы к рвоте.
Пацан соскользнул на землю, грамотно соскользнул, прижался к откинутому заднему борту «Урала», привыкая глазами к темноте. Потом огляделся, присвистнул.
– Вылазь, братва! Не боись!
Пацаны, многие из которых уже попрощались с жизнью – вылезали, осматривались. «Пионер-герой» уже подобрал у одного из убитых выстрелом в голову автомат, сделал несколько знаков руками в темноту – правой рукой себя за горло, потом большой палец – сигнал «я свой!». Никто не откликнулся, но все экзекуторы, вся банда Марека – была безжалостно перебита. Поняв, что те, кто это сделал, вовсе не жаждут проявлять себя, пацан присел над убитым и начал деловито шмонать его карманы, расстегивать разгрузку, чтобы приспособить на себя.
– А чо это...
– Партизаны...
– Заткнулись! – не оборачиваясь, скомандовал пацан. – Шмонайте трупы, машины. Все собрать, если обувь у кого дерьмовая – поменять. Швыдко!
Команда была понятна, беспризорники этим и жили, кражами, шмоном – растекшись по окрестностям, они собрали несколько автоматов Калашникова, в основном румынских, но были и два русских, пулемет Калашникова, тоже румынский, со складным прикладом и коротким стволом, так называемый «красавчик», девять пистолетов, ножи, боеприпасы, пару десятков гранат, некоторое количество денег и ханки. Кто-то сменил обувь, другие подгоняли на себя разгрузку. Нашли порезанных пацанов, как смогли, перевязали, тем более что бинт тоже нашли. Дали хлебнуть сивухи – для обезболивания. Для одного – сделали самодельные носилки, вырезав кусок тента. Трупешники мамалыжников – поскидывали в море, туда, куда сами мамалыжники собирались скинуть трупы пацанов.
– Строиться!
– А чо...
– Кто не в строю – все, что здесь взяли, на землю положили и мотайте отсюда, пока целы!
Пацаны помялись – но из строя никто не вышел.
– Значит, так. Уходим в горы. Идем тихо, кто гавкнет – лично язык отрежу. Кто оружие бросит – потом за ним вернется, я не шучу. Двигаемся!

* * *

Утром на место экзекуции прибыли румынские каратели. В горы они не пошли – в конце концов, это были не их солдаты, это были всего лишь убитые мамалыжники, бандиты, за них никто и никогда не спросит, и идти по следу в горы – себе дороже. Они ждали, что за ними пойдут вертолеты-охотники, которые могли летать ночью и стрелять, если даже ты спрятался в лесу, – но вертолетов почему-то не было, погода летная, а вертолетов нет. К середине следующего дня группа пацанов дошла до одной из партизанских явок...

Крым, реальность
USNS Altair T-AKR 291
Navy forward operational base «Omega»

– Сэр, Странник проявил активность. Он выдвигается к побережью.
Подполковник потер рукой небритый подбородок. Глаза слезились – злоупотребление спецпрепаратами, не дающими уснуть, – давало о себе знать, звуки были слышны как через ватную подушку.
– Что там у нас на побережье? Кто-то анализировал сводку активности?
– Так точно, сэр. У румын перебили целую группу... верней, не совсем у румын, это были сотрудничающие лица.
Понятно, бандиты... 
– Что именно там произошло?
– Непонятно, сэр. Но румыны запрашивают авиационную поддержку со «Сталкеров», в район вышла поисковая группа.
– Они не накроют самого Странника?
– Сэр, он идет как раз в район их барражирования. Подать срочный вызов?
Подполковник немного подумал.
– Нет. Не стоит. Так мы раскроем себя. Отзовите оттуда вертолеты.
– Но румыны...
– Мне нет дела до этих ублюдков, понятно? Наша операция важнее! Пусть идут в горы и ищут кого нужно сами!

Дух

– Товарищ подполковник...
Снайпер долго молчал, потом тихо, на грани слышимости, как они уже привыкли переговариваться, так что не слышно и за несколько шагов, спросил:
– Что?
– А эти... кто нам сигналил. Они кто?
Снайпер помолчал.
– Не они, а он. Думаю, он один. Американец.
– Американец?!
За все время войны они только два раза видели живых американцев, один из них был пилотом сбитого самолета, а второй – пилотом сбитого вертолета. «Морские котики», действующие в Крыму и по побережью – действовали в форме польской «маринарки военной», в плен не сдавались, да и кто бы их стал брать в плен-то? Американцы почти не участвовали в войне здесь, все делали поляки и румыны – но все отлично понимали, что ни Польша, ни Румыния не осмелились бы делать то, что они делают без поддержки и одобрения Соединенных Штатов Америки.
– Американец. У нас с ним давно дуэль.
Корректировщик помолчал, потом все-таки осмелился спросить:
– И в чью пользу счет, товарищ подполковник?
– Пока в мою. Пока...

Далекое прошлое
1999 год
Албания, округ Пука
MARSOC 24th MEU

– Гребаный русский драндулет! – выругался штаб-сержант Корпуса морской пехоты США Алоиз Овьедо, приписанный к двадцать четвертому экспедиционному корпусу морской пехоты США, пытаясь совладать с коробкой передач старой, но бодрой и прыгучей белой русской «Нивы», пробирающейся в направлении города Фуша-Аррес в маленькой колонне из двух одинаковых белых «Нив» – прибил бы того ублюдка, который ее сделал! Чертов сукин сын.
– Может, лучше прибить того, кто ее купил, амиго? – меланхолично посоветовал уоррент-офицер Саседо, развалившийся на заднем сиденье маленькой русской машины и с интересом читающий местный порнографический журнал.
– Э, базар фильтруй, – ганнери-сержанту Гринбергу, который так привык к старой бесшумной «М21» еще вьетнамских времен, что категорически отказывался поменять ее на что-то другое, сильно не понравилось сказанное, – если бы не я, мы бы сейчас перлись пешком.
– Лучше так, чем в этом ублюдочном драндулете, который вот-вот перевернется.
– На «Хамви» ты бы и половину пути не проехал. Плохо ехать лучше, чем хорошо идти.
Машина, сделав еще один скачок в молочно-серой дымке тумана, вдруг сильно стукнулась обо что-то и встала.
– Твою в бога душу мать! – изрыгнул очередную порцию ругательств Овьедо. – Кажется, приехали!
Сзади, высветив их дальним светом фар, встала вторая «Нива».
– Дельта-два, здесь Дельта-один, сообщите причину остановки, – мгновенно ожила рация.
– Дельта-один, причина в том, что один хренов морской пехотинец не умеет водить машину, черт бы все побрал! – ответил Овьедо, толкнув своего соседа по тесному заднему сиденью «Нивы». – Нули! Хватит дрыхнуть! Подъем по казарме!
Оливер Нули, последний из тех, кто пришел в группу, открыл глаза. Зевнул.
– Доехали?
– Ага, до большой кучи дерьма. Вылазь, толкать будем.
У русской «Нивы» только две дверцы, если кто сидит на заднем сиденье – он выходит, откинув передние сиденья, как в спорткупе. Так они и сделали, выбравшись наружу, в промозглое, туманное утро североалбанских Альп. Сразу стало понятно и то, что произошло, – тут была большая промоина, через нее кто-то проложил гать. Сейчас под колесом «Нивы» эта дрянь треснула, и «Нива» ушла одним боком в грязь чуть ли не по ступицы. Горящую фару едва не захлестывало грязной жижей.
Чуть в стороне, разрывая дальним светом мокрую вату тумана, остановилась вторая «Нива», морские пехотинцы из нее высадились и подошли посмотреть.
– Прилично влезли... – прокомментировал Динкель.
– Хорош трепаться. Динкель, Тили – боевое охранение. Динкель, ты свою свинью прихватил?
– Так точно, сэр, – пулеметчик группы похлопал рукой по ствольной коробке пулемета Калашникова. Этот пулемет он хорошо знал и брал с собой, когда предстояла операция в странах бывшего Восточного блока. Пулеметчик, как ни напрягайся, не сможет унести на себе больше тысячи выстрелов в лентах – а в интенсивном бою коробка расстреливается за пару минут. Кровью написано правило разведгрупп – идешь за линию фронта надолго, бери с собой оружие такое же, как у противника. Возможность пополнить боеприпасы за счет противника – бесценна.
Пулеметчик и один из автоматчиков прикрытия – в группе было пять снайперов, два автоматчика и пулеметчик – растаяли в сырой мгле. Погода была просто отвратительная – температура примерно минус два, то есть на грани замерзания воды, вчера прошел снег с дождем, но большей частью он уже растаял, и дороги превратились в снежное месиво. Снег на земле походил на рваную в клочья простыню, через прорехи которой бесстыдно проступает голое черное тело земли...
– Мартинсон, тащи трос. Нули, поможешь ему.
– Сэр...
Ганнери-сержант повернулся.
– Есть идеи?
– Да, сэр, – Кинан, единственный из всех, выходя из машины, не взял свое оружие, – я могу попытаться вытащить ее пробуксовкой.
– Черт, Кинан, она так только глубже завязнет. Тут целая яма с дерьмом, хрен знает, насколько она глубока.
– Никак нет, сэр. Я в бахах участвовал. Это очень крепкая, хорошая машина, сэр. Как раз для таких дорог. Я бы все-таки попробовал с вашего позволения, сэр.
Ганнери-сержант кивнул.
– Вот что сделаем. Мартинсон – цепляй трос к заднему бамперу. Кинан, если хочешь, садись за руль. Овьедо – сядешь во вторую «Ниву», подстрахуешь.
– Так точно.
– Нули, поможешь Мартинсону. Давайте, время не ждет. Я не хочу тут долго стоять...
Зацепить трос за бампер оказалось дополнительной проблемой – Мартинсон, по прозвищу Большой Эм, только шагнул – и едва успел отдернуть ногу, иначе бы засосало. Можно было бы пройти по гати – но она была скользкой и ухнуть в яму с дерьмом можно было запросто.
– Какого хрена тут натворили эти ублюдки... Это не Европа, а задница какая-то...
– Зато ты сможешь сказать, что был в Европе за счет дяди Сэма, – сострил Тили.
– Тили, заткнись... – сказал Нули. – Давай, я на берегу, держу трос и травлю его понемногу. Ты держись за трос, пока до бампера не доберешься. Если ухнешь в дерьмо, тоже держись за трос, как за свой конец в сортире.
– Очень смешно...
Кинан, уже добравшийся до водительского сиденья «Нивы», высунулся в окно – тут оно открывалось не автоматически, а вертушкой, маленькой вращающейся рукояткой, как в машинах тридцатых годов.
– Уйдите оттуда на хрен! Я попытаюсь проехать!
– Кинан! – предупредительно крикнул Овьедо.
– Нормально, сэр. Я знаю, что я делаю.
– Добро. Мартинсон, Нули – уйдите оттуда!
Морпехи отступили.
«Нива», взвыв мотором и как-то странно хрустнув внутренностями, дернулась назад, потом, выбросив из-под колес метровые фонтаны грязи – рванулась вперед. Никто и опомниться не успел, как она проскочила топь.
– Чертов сукин сын... – сказал Овьедо.
Сержант Кинан выбрался из машины.
– Как тебе это удалось? Что за чертовщина?
– Все просто, сэр. Это машина надежная, проходимая – но чертовски старая. Русские ее сделали, когда еще не было систем автоматического подключения переднего привода, и так и делают до сих пор. Там есть рычаг, если ты хочешь подключить передний привод – надо его подключать вручную. А Овьедо не сделал этого, он так и поехал по всей грязи с приводом на одну ось.

* * *

Примерно через полтора часа они въехали в Фуша-Аррес. До него можно было добраться намного быстрее – но у них был приказ: не показываться на основной дороге. Неизвестно, чем был вызван такой приказ, – но приказ есть приказ.
Это был второй день их пути – если не считать перелета, произошедшего два месяца назад, когда их перебазировали в Рамштайн. В Рамштайне, одной из крупнейших баз ВВС в мире, они два месяца только и делали, что бегали, тренировались по возможности, в свободное время шалели от безделья. От нечего делать придумывали, какого хрена их сюда дернули – возможно, чтобы захватить кого-то из сербов, Караджича к примеру, или даже Милошевича самого. С базы каждую ночь вылетали самолеты, они пытались разузнать у пилотов, что происходит, – но пилоты отделывались шутками или угрюмо молчали. Но дураков не было – если до сих пор самолеты летают не парами, а гориллой, с включением туда двух самолетов РЭБи с ракетами ПРР – значит, несмотря на жесточайшие бомбардировки, система ПВО Югославии не подавлена до сих пор.
Потом их, ни с того ни с сего, ночью перебросили «Шерпом» на базу в Авиано, оттуда, уже дневным рейсом, – в Тирану. В Тиране был полный бардак, их промытарили в здании гражданского аэровокзала – тут и гражданские, и военные работали в одном здании – несколько часов, потом выдали деньги, приказали купить транспорт и самостоятельно выдвигаться к Фуша-Аррес, это на севере страны. Машины они купили быстро – стихийный рынок был как раз по дороге в аэропорт, а не стихийных, похоже, не было.
Все что-то продавали – оружие, гуманитарку, машины, явно угнанные, бензин в канистрах. Оружия было море – то ли в девяносто четвертом, то ли в девяносто пятом в стране рухнула власть, разграбили все военные склады, морским пехотинцам США тогда пришлось поработать, эвакуируя иностранных граждан и дипломатический персонал. Никто потом даже не предпринял попытки собрать оружие у населения – оно или стреляло, в Косово, да и по всей стране тоже, либо продавалось на таких базарах, как этот.
Товар был выложен либо на капотах, либо на самодельных прилавках, либо просто на постеленном на земле полиэтилене. Тут же продавцы – почему-то все как на подбор небритые, вонючие. У многих – открыто или пистолет за поясом, или автомат на боку. Много цыган, по рядам шныряют дети. Есть и проститутки самого худшего пошиба – низенькие, горластые, с грязными черным копнами волос, изрядным количеством золота (или бижутерии) и дешевой косметики; они были везде, о чем-то ругались между собой или с молодыми мужчинами, непонятно было, то ли они договариваются о том, чтобы подраться, то ли пофакаться. Морские пехотинцы были очень подготовленными людьми, но все равно они с облегчением вздохнули, когда купили машины и выбрались из этой толчеи. Машины были сразу с номерами и какими-то документами, никакой регистрации не проходили – деньги в одну руку, ключи в другую, сел и поехал...
Фуша-Аррес – это был небольшой горный городок, он располагался на довольно пологом склоне холма и был выстроен как бы террасами. Впечатление от него оставалось одно – грязная дыра. Одно-, максимум двухэтажные здания, грязные, кривые улицы, старые автомобили годов семидесятых. На удивление много народа, все вооружены, причем попадались и те, кто был вооружен «М16». Некоторые – в форме, на рукаве нашивка – UCK, освободительная армия Косово, остальные – откровенные бандиты, одетые кто во что горазд. Везде торгуют, лавок очень много, и торговля идет по виду бойкая, в основном все то же оружие. Объяснялось это несоответствие нищего захолустья улиц и толпы на них тем, что здесь располагался основной сборный пункт UCK, и здесь же располагалось начало горной дороги, ведущей в Косово, по которой ходили бандиты. Дорога в Косово шла – единственная, проходимая для транспорта.
«Нивы» остановились на самой окраине. Выглядело все омерзительно – как проплешина на голове, голый, черный зимний лес, и на этой проплешине – разноцветье ржавых крыш. Казалось, что город утопает в грязи, что это и не город даже, а какой-то временный лагерь беженцев. Поверить было невозможно, что здесь годами живут люди...
– Боже, ну и дыра...
– И как нам узнать, где отель? – спросил практичный Овьедо.
– Просто поискать его.
– Что-то я думаю, что в этой грязной дыре нет никакого отеля.
– Тот подполковник в Тиране сказал, что он есть.
– От этого ублюдка несло спиртным, как от чертового русского.
– Если бы меня послали служить в такую дыру, я бы тоже нажрался до чертиков.
– Черт, хорош трепаться. Видите, старик на осле. Нули, иди, поговори с ним. Спроси, куда ехать. Давай...
По дороге, которая шла здесь резко в гору, верней, по тому, что на нормальной дороге называлось обочиной, бодро поднималось транспортное средство – осел, запряженный в какую-то телегу, а на телеге сидел человек неопределенного возраста, неопрятный и нечесаный, погоняя осла палкой. Такая картина была типична для Африки – просто невероятно, что это происходит в паре сотен километров от Италии.
Нули вышел навстречу ослу с человеком, поднял руку, как бы тормозя. При этом он широко улыбался, потому что правила советуют при первом контакте с человеком, не понимающим английского языка, улыбаться во всю рожу.
Старик повел себя странно – а это был именно старик. Проворно соскочив со своей телеги – а он, кстати, ничего не вез, просто сидел сам на этой телеге и ехал, – он подбежал к американцу и протянул руку, словно прося милостыню.
– Доллар. Хелп. Доллар. Хелп... – зачастил он.
Вот ублюдок... И что с ним теперь делать. 
– I need your help, – как можно отчетливее проговорил сержант, надеясь, что это будет понятно, хоть немного.
– Help... Help... – зачастил старик.
Черт. 
– Hotel. Hotel, understand?
Старик уставился на него как на явившегося мессию. Видимо, здесь до хрена гуманитарных организаций, дальше они не рискуют соваться и распределяют помощь здесь. Вот местные и привыкли к «доллар, хелп».
– Hotel, – повторил сержант, не надеясь на успех.
Старик пожал плечами. Слово «Отель» понятно без перевода на многих языках мира, и сержант надеялся, что старик все-таки поймет, что ему нужно.
– Red cross, – внезапно пришло в голову сержанту, – Красный Крест, понимаешь? Красный Крест, – он скрестил перед собой руки, – Красный Крест. Где? Where? Understand?
Старик внезапно оживился, затараторил на своем, начал тыкать куда-то в сторону города – сержант, как ни силился, так и не понял ни одного слова из сказанного. Единственно, что он уяснил – так это то, что Красный Крест в городе, скорее всего, есть. Это значит – что там есть англоговорящий персонал, который поможет им сориентироваться в городе. С этим же придурком разговаривать было бесполезно.
Расставшись с пятью долларами, сержант Нули вернулся в машину.
– Там, в городе, есть Красный Крест. С этим придурком бесполезно разговаривать.
– Сколько ты ему дал? – спросил Саседо.
– Пять баксов.
– А этот придурок показал тебе фак, когда ты шел к машине.
Сержант обернулся – старик улепетывал на своем облезлом осле.
– Вот ублюдок... Сукин сын.
– Остынь, Нули... – сказал Гринберг. – Это просто еще один подлый старый ублюдок, не более того. По-ехали...

* * *

Красный Крест они нашли на удивление быстро. Вместе с ним они нашли и полковника Ковачека, который держал тут передовой штаб. Полковник был не свой, а из армейских – но выбирать тут не приходилось. Он держал штаб на одной из самых верхних улиц, тут, оказывается, был и отель, только без всякой вывески. Вся улица была занята складами и зданиями, где помещались вербовочные пункты и административные органы УЧК. Здесь же были представительство НАТО и маленькая станция ЦРУ.
– Добро пожаловать в Фуша-Аррес, джентльмены, – полковник Ковачек сохранял здесь на удивление бодрое расположение духа, – как добрались?
– Спасибо, сэр, хреново, – за всех ответил Овьедо.
Полковник рассмеялся, как будто было сказано что-то смешное.
– Это еще не самая грязь. Весной и осенью иногда здесь дожди льют по несколько дней кряду. Тогда приходится сидеть дома, потому что, если ты выйдешь на улицу – поток текущей с гор грязи может сбить тебя с ног, и ты захлебнешься. А дороги здесь, похоже, не ремонтировали еще со времен римских завоевателей...
– Сэр, мы бы хотели услышать что-то про наше задание.
– Задание...
Полковник опустил большое белое полотнище, включил диапроектор, вывел на него карту. Карту было видно плохо.
– Вот это вот, джентльмены, – дорога. Она начинается здесь, в этом городе, и выходит почти что в центр края. Можно сказать, что это что-то вроде тропы Хо Ши Мина наших дней, только роли поменялись. Здесь тысячи ублюдков, которые занимаются наркотиками, контрабандой, бандитизмом, – а мы им помогаем, чтобы они долбали сербов и этого ублюдка Милошевича. Хотя по мне – больших ублюдков, чем те, которых я вижу каждое утро на брифингах, – не сыщется за тысячу миль отсюда в любую сторону. Мы скупаем все оружие, какое только можно найти на европейском черном рынке, мы опустошили польские, болгарские, румынские и даже швейцарские склады старья, и все это уходит по этой дороге в Косово, чтобы там стрелять. Но сейчас, как вы сами знаете, джентльмены, – ситуация резко изменилась. Наш президент решил не ждать, пока сербы сделают правильный выбор – а вместо этого самому крепко пнуть сербов по заднице, чтобы они убирались из Косова и больше не занимались там геноцидом. С тех пор тут все, как улей, в который сунули палку, так его мать. У нас есть наготове десантные и транспортные корабли в Средиземном море, у нас есть наготове группировка войск НАТО в Германии – но все это упирается в один вопрос. Дорога.
– Дорога, сэр?
– Да, черт бы все побрал, дорога. Это очень хреновая дорога, она идет по ущелью, и мы знаем как минимум два моста, которые являются частью этой дороги. Там сплошной лес, черт побери, и вы видели, какие здесь туманы. Бессильны даже спутники, надо что-то делать, и делать быстро, – а как только мы начали операцию, писники начали писать кипятком, и я чувствую своей старой натруженной задницей, как с каждым днем то кресло, на котором я сижу, становится все горячее и горячее. Надо принимать какое-то решение, мы не можем ждать, пока небо очистится от туманов и наши спутники хоть что-то покажут. Мы уже потеряли в той стороне несколько самолетов и вертолетов. Поэтому – принято решение послать опытную наземную группу. Ваша задача, джентльмены, – пройти вдоль этой дороги на всем ее протяжении, а потом вернуться и рассказать мне о ней. Как она выглядит. Пригодна ли для прохождения техники, к примеру, танков. Кто скрывается в лесу по обеим сторонам ущелья, чем эти люди вооружены и что намерены делать. Что с мостами – заминированы, охраняются, уже разрушены? Мне не нравится эта дорога, джентльмены, вот почему я хочу все знать о ней перед тем, как будет приниматься какое-то решение.
– Сэр, танки не дойдут даже до того места, на котором мы стоим. Мы сами еле добрались сюда, едва не утопив машину в какой-то яме с дерьмом.
– Это не ваши проблемы. Никто не говорит про танки – есть бригады «Страйкер», есть более легкие силы. Я предлагал пустить вперед бронекавалерийскую бригаду без танков под сильным авиационным прикрытием – но этот план нуждается в дополнительной проработке. Вы и должны доставить мне дополнительную информацию.
Овьедо прикинул – задачка выходила не из легких.
– Сэр, глубина проникновения?
– Более ста километров. Примерно сто двадцать. По-нашему, это шестьдесят-семьдесят миль.
– Мы получим карту?
– Да, но только ту, которая у нас есть. Вам придется немало поработать над ней.
– Что делать в случае контакта с противником?
– Избегать его. При невозможности – действовать жестко. Охотничий сезон открыт, джентльмены, – и в местных лесах полно дичи.
– А как насчет поддержки?
– Поддержка... Поддержка будет предоставлена. Но только наземная, воздушной не будет. По всей длине дороги черт-те что творится. Считается, что она под контролем сил УЧК на всем ее протяжении – но события, происходящие там каждую ночь, заставляют считать этот вывод поспешным. Сербы воюют несколько лет, и среди них есть немало хороших специалистов. Есть и другие...
– Другие, сэр?
– Черт, сержант, я сказал то, что сказал. Тема закрыта.
Понятно... Русские! 
– Еще один вопрос, если позволите, сэр. Почему мы? С этим легко справилась бы «Дельта», у них гораздо больше опыта в скрытном проникновении и разведке. Мы снайперы, специалисты несколько по другому... роду деятельности.
– Ах, бросьте! Вы как раз те люди, какие и нужны здесь. «Дельта» немного не то. Мне нужны парни, на которых можно наступить в лесу и не заметить. А это вы, джентльмены. Снайперы-разведчики Корпуса морской пехоты США.

* * *

Дальнейший разговор переместился в другое здание – там было накурено хоть топор вешай, пахло травкой, на столе грудой лежало оружие, в том числе снайперские винтовки «Барретт-82», которые сюда поставляло ЦРУ в значительных количествах. Тут был ноутбук, современный, ударопрочный, – но на нем несколько местных небритых и увешанных оружием с головы до пят аборигенов смотрели немецкое порно, пуская слюни. На стене висел флаг Албании с надписью УЧК, тут же на столе жадно жрали и решали какие-то вопросы, люди постоянно входили, выходили, разговаривали громко, недопустимо громко для армейского штаба. Все это походило на временное пристанище какой-то банды, а не на штаб сил, которые поддерживает США.
– Хашим, – позвал полковник, когда они переступили порог сего гостеприимного дома.
Один из тех, кто ел за столом – одновременно ухитрялся есть и говорить, – встал, с широкой улыбкой пошел им навстречу. Улыбка была такого рода, при которой полицейский судорожно проверяет, на месте ли пистолет.
– Хашим...
– Полковник... прошу к столу.
Они обнялись, как это принято у славян. Что же касается стола – то ни один морской пехотинец не назвал бы столом этот свинарник.
– Спасибо, Хашим, времени нет. Встретимся вечером в баре и выпьем.
– Заметано.
– Хашим, вот эти парни пойдут по тропе. Что они должны сделать, чтобы твои люди их не тронули?
– Нет ничего проще, полковник...
Хашим, однофамилец Хашима Тачи, главы бандитского государства Косово, подошел к другому столу, шугнул оттуда ценителей порно, открыл ящик и достал оттуда жменю нарукавных повязок, наподобие тех, какие повязывали в СССР дежурные. На повязках было вытиснено – УЧК, сами повязки были не просто вырезаны из куска красной материи, а сделаны фабричным способом.
– Вот это – пусть оденут на руку. И я еще дам им позывной. Пусть называют свой позывной в эфире, если что-то произойдет...
– Хашим, у них не всегда будет возможность носить это на руке. Нужно что-то еще, думай...
Хашим задумался, потом звучно хлопнул ладонью по лбу.
– У вас есть тот фотоаппарат, полковник? Тащите. Сейчас сделаем.
Вот тогда-то – утром, перед самым разведвыходом – и сделана была эта фотография, единственная фотография, где они все вместе, верней все вместе, кроме него самого. Тили. Кинан. Саседо. Динкель. Мартинсон. Овьедо. Гринберг. Получилось так, что из всех восьмерых только он один мог пользоваться фотоаппаратом, а поставить на задержку было невозможно, это была старая модель. Так и получилось, что на снимке их оказалось семеро, хотя в реальности их было восемь. 
Первым стоит Тили, опираясь на свою здоровенную «М107». С другого фланга присел Овьедо – этот как всегда улыбается, его «М21» с глушителем залихватски положена на плечо. Мартинсон держит свою «М4» с глушителем и оптикой – как Рэмбо. Остальные – между ними, просто стоят. Восьмым в этом снимке был бандит по имени Хашим, он стоял с пулеметом в высоко поднятых руках и улыбался. Надпись на обороте снимка гласила – «Это мои друзья» и заверялась печатью УЧК. Но в надписи ли дело, ведь это была их единственная фотография... 

* * *

– Черт, сэр... Вот такого дерьма – не было даже на Аляске во время курсов по выживанию.
– Заткнись... – ганни и сам выглядел не лучшим образом, он посерел от усталости, на лице его была грязь, потому что он вытирал лицо грязной рукой.
Они были в лесу. Это были балканские Альпы, невысокие, поросшие лесом горы. Зимой здесь не снег – а мерзкое месиво, сама почва в основном глинистая и имеет обыкновение скользить под ногами в самый неподходящий момент. Склон достаточно крут, чтобы при падении прокувыркаться пару десятков метров и что-то себе сломать. Влажность – близкая к ста процентам, тот же самый туман, через который не пробивается даже солнце. Кажется, что дышишь водой, на лице – грязные разводы, и все та же пленка воды. И снег... ублюдочный мокрый снег, который то начинает идти, то прекращается вновь. Погода, как в Британии на севере, на тренировочных базах САС.
Какое наблюдение? Эти ублюдки в штабе что – думают, что если погода неподходящая для спутника, то они видят лучше, чем спутник с околоземной орбиты? Да тут – танк можно не заметить с пятидесяти метров.
Кстати, про танки...
– Хрен здесь что-то пройдет, парни... – выразил общее настроение Овьедо.
– «Хаммер», может, и пройдет.
– Ерунда. Сядет и он. Эта дорога – сама по себе противотанковое препятствие. Если будем здесь наступать – к Сараево выберемся как раз к весне.
– К Приштине.
– А один хрен! Боже, как мне все это надоело...
– Держись. Дядя Сэм платит нам за это денежки.
– Он платит нам денежки за то, чтобы мы лезли в огонь, а не в дерьмо.
– Дяде Сэму виднее.
Разговор американских морских пехотинцев прервал выстрел. Глухой... при такой влажности воздуха даже близкий выстрел кажется глухим, как через подушку. Дополнительных команд не требовалось – через пару секунд небольшой колонны уже не было. Была необорудованная огневая позиция, занятая морскими пехотинцами.
– Внимание. Осмотреться, доложить по секторам!
Одиночный выстрел, явный признак присутствия снайпера. И неважно – в кого он стреляет, в них или нет. Чужой снайпер – серьезная угроза в любом случае.
Когда дошло до него, доложился и Нули.
– Северный сектор, чисто. Видимость – сто футов, не больше.
Оружие каждый, кто приходил в группу, подбирал себе сам, тем более что на него работали оружейники Корпуса морской пехоты США, одни из самых квалифицированных оружейников во всем мире. Оружием Нули была снайперская винтовка «М40А3», по виду стандартная – но на деле у нее было полностью изменено питание, винтовка питалась из отъемных магазинов стандарта «М14». Непонятно, почему так не сделали на всех винтовках снайперов Морской пехоты, это же так удобно – но не сделали, а на его винтовке – сделали. Еще у него был пистолет-пулемет «НК МР5К PDW» c глушителем, как у «морских котиков», и пистолет «Браунинг-35», тоже с глушителем. Вообще, экипировка снайпера разведывательной группы, если мерить европейскими мерками, весила более сорока килограммов.
Они залегли и пытались понять, что это был за выстрел. Это могло ничего не значить – в Европе и сейчас распространено браконьерство. Это могло значить, что впереди засада – но что это за засада такая, один выстрел и никакого ответного огня, что – убили одного человека, и все. Это могло означать и то, что какой-то завшивленный ублюдок, который купил оружие на базаре и пошел воевать за освобождение Косово – случайно нажал на спуск. Это могло значить все что угодно – но знать, что именно, – было необходимо...
– Я – Первый! – раздался голос ганнери-сержанта Гринберга. – Разделиться. Два-три-два. Двигаемся очень осторожно, дистанция между группами семьдесят. Пошли.
Прошли еще немного. Потом новый выстрел – и снова пришлось залечь.
Подает сигналы? 
Черт... не лес, а поле в стране чудес. Туман такой плотный, что сквозь него почти не пробивается солнце, белый как молоко...
– Я – Первый! Начать движение.
– Контакт!!! – раздался крик Саседо по рации и тут же оборвался.
– Мартинсон, Тили! – отдал команду первый.
– Прикрываю.
– Сэр...
– Лежать! Всем лежать, передвигаться только на брюхе! Предел внимания!
Сержанта Нули, который не имел опыта операций «на холоде», в тылу противника – как морозом по спине продернуло. Винтовка его была за спиной, в одной руке он держал «браунинг», в другой – «МР5К» и готов был стрелять по всему, что движется.
Вот только не видно было – ни хрена.
– Общий сбор, левый фланг. Осторожнее...

* * *

Саседо был мертв, и мертв бесповоротно. Но самое страшное было не то, что одного из их команды убили, в конце концов, все они понимали, за что им платят деньги, – а то, как именно его убили. Его убили ножом или чем-то острым, перехватили горло одним ударом, и он скончался почти сразу. Все было залито кровью.
Было просто невероятно, чтобы Саседо, даже в таком тумане, подпустил кого-то на удар ножом. Черт, они были морской пехотой Соединенных Штатов Америки, группой глубинной разведки, многие из них в каких только переделках не побывали – и вот такое. Каждый из них был опытным снайпером, и никто бы не подпустил противника к себе на расстояние удара ножом. По крайней мере – они так думали.
– Сэр...
Гринберг повернулся к болтуну.
– Заткнуться! Занять круговую оборону! Доклад каждые десять минут, укрепиться здесь. Выполнять, твою мать!

* * *

Как же он сумел подобраться так близко? Как? 
Стемнело – но стало еще хуже, потому что к туману добавилась еще и ночь. Мерзкая, промозглая сырость, особенно мерзкая от того, что нельзя двигаться, приходится долгое время лежать без движения. Холод сковывал все члены, пробирался под кожу, в каждую клеточку тела.
Черт... Как же все хреново.
С наступлением ночи они надели очки ночного видения, каждый; у сербов, тем более у косовских сербов, их не могло быть, было несколько штук у УЧК – но именно несколько штук, им их передавали поштучно, после обучения – иначе сломают, обезьяны. Ночь была относительно безопасной... жаль, что они сразу не пошли ночью.
Жаль...
– Понесешь Саседо. Ты – поможешь, – ткнул пальцем Гринберг в Динкеля и Кинана.
– Есть, сэр.
– Не разбредаться. Дистанция – не более десяти метров.
– Головной дозор, сэр?
– Нет. Слишком опасно. Справимся без него. Идем цепочкой.
Гринберг испугался – это было видно. Раскалывать группу при том, что где-то есть парень, который может подобраться на расстояние удара ножом к разведчику-снайперу морской пехоты – все это выбило его из колеи.
Ганни Гринберг испугался какого-то ублюдка-серба – немыслимо! Но это было так, хотя потом Нули никому не рассказал об этом.
Прошли так они немного – меньше километра. Потом – вспышка в темноте, шипение реактивной гранаты и разрыв. Красно-желтая вспышка на стволе дерева, мимо которого как раз проходили Динкель и Кинан с телом Саседо на плечах.
– Контакт!!!
Длинной очередью ударил пулемет – и все они как один открыли в том же направлении огонь из всего, что у них было, кроме снайперских винтовок, потому что от них в такой ситуации никакой пользы. Потом Нули не мог вспомнить – сколько магазинов он высадил в темноту – два или три. Да и неважно... вспышки, яркие трассы в зеленом сумраке прицела накладывались одна на одну, и грохот очередей сливался в бесконечную заупокойную симфонию.
Что делать дальше – они знали. Нули – бросился к тому месту, где разорвалась граната, пущенная в Динкеля и Кинана. Еще кто-то – пошел вперед, чтобы осмотреть сектор, который они обстреливали. Кто-то – занял оборону на тропе.
От того, что произошло с Динкелем и Кинаном – Нули едва не вырвало. Это не мог быть выстрел наудачу; тот, кто стрелял, отлично видел, что он делает, видел в ночи и в тумане. Выстрел гранатомета попал в ствол дерева, разорвался – и веером осколков разбило головы Динкеля и Кинана, буквально нашпиговало их осколками, не спасли и шлемы. Вместо одного трупа на руках – у них теперь было три.
И результат – ноль.
– Сэр, у меня оба мертвы, – доложил Нули в рацию.
– Возвращайся. Не стой там.
Вернулись и те, кто ходил проверять обстрелянный сектор.
– Ну?
– Ни крови, ни трупов. Ничего, сэр. Мы ни в кого не попали.
Ганни Гринберг какое-то время молчал, потом заговорил обычным, сухим голосом:
– Остаемся здесь. Начинаем охоту. Ты и ты – подвижный элемент. Занять позиции.

* * *

Нули занял позицию у ствола упавшего дерева, как мог, укрепился и поставил в двадцати метрах за спиной мину «Клеймор» – чтобы обрадовать того, кто попытается подкрасться к нему со спины. Винтовка лежала рядом, он осматривал сектор глазами и в бинокль, поле зрения куда шире. Если нужно будет – он воспользуется уже винтовкой.
Должны же эти, призраки черного леса, мать их – как-то проявить себя?
И проявили – самым неожиданным, не укладывающимся в голове образом. Нарастающий вой, отчетливо слышный и понятный любому, кто был под обстрелом, потом звук разрыва, еще один, какие-то вспышки...
Минометный обстрел.
Внезапно Нули понял, что за спиной кто-то есть. Бессмысленно спрашивать, как он это понял – просто понял, и все. Такой талант был, уже тогда, он его не совсем осознавал еще – но понять он понял. Проиграв в голове, прорепетировав свои действия – он метнулся влево, левая рука схватила подрывную машину – эспандер и сжала ее, за спиной хлопнуло, выворачивающий душу вой осколков вплелся в какофонию звуков. А сам он, схватив правой рукой пистолет, извернулся на земле, не вставая – и встретил пулей почти в упор наваливающегося человека. Бок резануло острой болью, человек упал на него, придавил к земле – но он умудрился далеко вытянуть правую руку и оставить ее свободной, на отлете. И сейчас он приставил пистолет к боку упавшего на него неизвестного и стал стрелять, он стрелял и стрелял раз за разом, а человек странно хлюпал горлом и становился все тяжелее и тяжелее.
В отдалении грохнул выстрел. Тот самый. Потом – еще один. Потом – автоматные очереди прорезали лес. Много...

* * *

Нули не знал, сколько он так пролежал. Ему удалось все-таки спихнуть с себя тело неизвестного, он встал на четвереньки, мотая головой, как оглушенный бык.
– Дуарт ларт!
В паре десятков шагов от сержанта стоял худенький, одетый в старый натовский камуфляж паренек лет пятнадцати, на нем была черная шапка-пидорка, очень удобная, потому что ее можно быстро раскатать в маску. На шапке была повязка – UCK, – а в руках у подростка был старый «калашников», который он держал с уверенностью опытного солдата.

* * *

На них вышли албанцы. Крупный отряд UCK, больше двухсот человек, спас их, когда в живых оставалось только двое – он и Мартинсон. Снайпер напал на сержанта Гринберга точно так же, как на него напал его напарник. Они ошиблись в одном: снайперская пара, убив Саседо – один, видимо, отвлек, второй подкрался на расстояние удара ножом, – не отступили, а, наоборот, прошли вперед. И таким образом – оказались у них за спиной. Они просто смотрели не туда.
Убив Гринберга, неизвестный снайпер взял его винтовку – с комбинацией ночного и оптического прицела – и начал стрелять. Никто не ожидал огня со своей же позиции. Если бы не отряд УЧК – и он бы лег...

* * *

Неизвестного, которого он застрелил – перевернули, раздели по пояс. Усиленная рота UCK держала периметр.
Неизвестный был худым, жилистым, метр семьдесят, не больше, ростом. Следы ранений – шрамы на груди, на плече, было заметно, что человек воевал и не раз попадал в полевой госпиталь.
На плече была татуировка – парашют, короткоствольный автомат Калашникова на фоне строп и надпись на русском «ДМБ-88».
Командир отряда УЧК – бородатый, нервный, жилистый – рассмотрел татуировку, потом встал и плюнул мертвецу в лицо. Это было командой для остальных – телохранители командира бросились на мертвого, как по команде, принялись с остервенением пинать тело неизвестного, выплевывая сквозь зубы злобные ругательства.
– Что происходит? – спросил Нули через переводчика, худощавого, чисто выбритого парнишку, учившегося в Тиране и понимающего английский язык, – такие были в каждом отряде, они должны были по наступлении D-day передавать разведывательную информацию в штаб группировки вторжения и наводить на сербов натовские авиаудары и артиллерийские удары, работая за передовых корректировщиков огня.
– Командир Абдул говорит, что вам повезло, что вы убили этого негодяя, – перевел парнишка слова командира, – этот негодяй русский, он приехал на албанскую землю, чтобы убивать албанцев, он из сербской специальной полиции. Он снайпер, и на его руках кровь сотен албанских воинов. Командир говорит, сначала он сомневался, что вы друг Хашима, несмотря на фотографию, которую вы показали. Но теперь, когда вы убили этого русского негодяя, он верит, что вы из спецотряда Хашима, и ждет ваших приказаний.

* * *

Два-два-три – и потом длинный. Это был их позывной в сети, которым они предваряли сообщения об обстановке, передаваемые в штаб. Русский снайпер, вероятно, их запомнил. И Нули их запомнил. Навсегда.

* * *

С Мартинсоном они начали работать в паре – единственные, кто остался в живых из группы. И работали. До Украины...

Крым, реальность
Странник

В прицеле снайперской винтовки были дети. Просто – дети, замурзанные, грязные, но вооруженные, причем вооруженные автоматами и даже пулеметом. Если читать полевой устав по противоповстанческим и партизанским операциям, этих детей надо было как-то разоружить и отправить в лагерь для реабилитации – о том, как это сделать, спросите сержанта Натаниэля Чапмана. Если жить не по уставу, а так, чтобы выжить – то детей нужно было немедленно застрелить и скрыть следы – потому что они в американцев выстрелить не преминут, будь у них такая возможность, а если не скрыть тела – будет суд военного трибунала. Странник не стал делать ни того, ни другого – у него не было ни времени, ни желания разоружать этих «детей-солдат», и он еще не свихнулся до того, чтобы стрелять по детям.
Пусть идут...
То, что он делал, напоминало скрадывание хищного, опасного зверя. У него было преимущество перед русским... русский имел здесь какую-то задачу, задачу по уничтожению противников, и поэтому он вынужден был раскрываться, выполняя ее – а у него самого не было никакой задачи, кроме уничтожения русского снайпера. Сейчас он двигался большими кругами в том направлении, в котором, по его предположению, находился снайпер – он засек активность румын и, хотя он не понимал румынский, понял, что что-то произошло. Когда он найдет след, он пойдет по нему, и русскому конец. Или – конец наступит ему самому.
Но как бы то ни было – это будет честная игра...

Дух

Они набрели на церковь... старенькую, небольшую дощатую церковь. Верней, не церковь, а то, что от нее осталось – ее не подожгли, возможно, потому, что лень было – но покуражились изрядно. Остов сгоревших «Жигулей» у входа, на кузове – следы от пуль. Все двери, стекла – настежь...
Подполковник показал на пальцах – идем вперед. Может быть, найдется что-то интересное...
Втоптанные в грязь, уже порыжевшие, стреляные гильзы... в кого стреляли? Зачем? Все витражи – умело набранные вручную – перебиты, разноцветное стекло лежит у стен. Крест сворочен и валяется на земле, на кресте что-то жуткое, какая-то черная груда...
Священник. Крымские татары пришли сюда, испохабили церковь, своротили крест и около него расстреляли или замучали до смерти служившего здесь священника. Они делали это до тех пор, пока не перебили всех русских, и тогда румыны и американцы начали убивать уже татар. Все правильно – каждому да воздастся полной мерой...
Держа наготове оружие – подполковник не расставался с «АПБ», у второго номера был «АС» с американским оптическим прицелом и самодельным цевьем с лазером, – они вошли в церковь и только тогда поняли, почему так много гильз перед церковью и почему татары стреляли по церкви. Когда рухнула центральная власть – сюда пришла банда крымско-татарского меджлиса. Они взяли всех христиан, согнали их в церковь, заперли ее и открыли огонь из автоматов и пулеметов. Неверным – смерть.
Наверное, они не убивали священника сразу, они дали ему возможность увидеть расстрел паствы и только потом расстреляли его. Просто удивительно, сколько же в мире скопилось зла и жестокости... и как айнзац-команды из Бабьего Яра, уже забытые – вернулись, как только им дали такую возможность...
На горе костей сидела ворона. Увидев людей, она закаркала, заметалась – но нашла выход и вылетела в разбитое окно. Вероятно, в этом году у вороны будет много птенцов...
Стараясь не дышать, они прошли по похрустывающему полу в церкви и вышли через заднюю дверь, другого пути просто не было...

Цыгане

Этих – он едва не пропустил. Он никак не думал, что кому-то надо будет забираться сюда, в эту глушь. Как назло, он собрался пообедать и немного отдохнуть, все-таки возраст давал о себе знать, и, услышав надрывный вой машины, едва успел спрятаться. Дело происходило в месте, где стояли остовы небольших деревянных домиков... красивое, очень красивое место, видимо, когда-то тут жили туристы. Теперь здесь не жил никто.
Винтовку – в специальный чехол, пристегнутый к рюкзаку, автомат – в руки. На мгновение включил прицел – красная точка появилась на горелой, черной стене одного из домиков.
Есть... 
К домикам, надрывая мотор затяжным подъемом, выполз внедорожник, старый американский «Шевроле Тахо», видимо, списанный и купленный по дешевке у какой-нибудь благотворительной организации. Автомашина – она была только одна – остановилась прямо у кострища, оставшегося здесь с давних времен, большой черный круг, присыпанный речным песком. Захлопали двери, раздались веселые, громкие голоса – те, кто приехал сюда, явно не боялись призраков этих мест, забирающих человеческие жизни. Они явно себя считали здесь хозяевами...
Четыре человека, с автоматами, румынскими, с изогнутой передней рукояткой на цевье. Черные кожаные куртки и джинсы, несмотря на жару – почти официальная униформа бандитов.
Странник не понимал, что эти люди говорят на своем веселом, беззаботном языке. Но чутьем своим безошибочно почуял недоброе.
Бандиты осмотрелись – совсем не так, как осматривался бы на незнакомом месте он, – потом закинули автоматы за спину, не выставив наблюдателя – они явно собирались заняться чем-то, что требовало участия всех четверых. Один из бандитов выбросил на поросший молодой, зеленой травой луг шевелящийся сверток, полоснул ножом. Бандиты заржали...
– Дядя... не надо...

* * *

Думитр был типичным порождением шестнадцатого района Бухареста – туда и полиция не осмеливается соваться. Он был на три четверти цыган и на четверть румын, отца никогда не знал – когда он подрос, мать призналась ему, что была изнасилована его отцом, денег на аборт не нашлось, пришлось рожать. Отец никакого интереса к судьбе сына не проявлял и в конце концов нашел свой конец в пьяной драке. Возможно, не случайной – цыгане всегда мстили.
Чуть повзрослев, Думитр занялся тем, чем обычно и занимаются преступные организации цыган во всем мире, – торговлей наркотиками, крышеванием проституции, похищением детей для борделей и на органы. В Румынии к этому прибавлялась контрабанда сигарет – в Молдове, на бывших колхозных полях хорошо рос табак и было полно подпольных табачных фабрик. Граница Молдовы и Румынии существовала только на бумаге, и в Румынии сигареты облагались такими же пошлинами, как и во всех странах ЕС, а в Молдове – нет, в результате приграничные торговцы сигаретами зарабатывали не меньше, чем торговцы наркотиками. Находились и те, кто ради большей прибыли смешивал резаный табак с сеном.
Думитр еще с детства был вовлечен в торговлю живым товаром и в похищения детей для борделей. В одиннадцать лет он принес клятву верности клану, после чего его вместе с матерью отправили в Украину. Украина, наряду с Молдовой, стала отправной точкой в маршрутах, по которым живой товар – девочек от двенадцати до семнадцати, хотя попадались и мальчики – переправляли в Румынию или Польшу, а потом – в публичные дома стран Западной Европы, Северной Африки и Ближнего Востока. Преимуществом Думитра было то, что по меркам правовой системы «цивилизованного» государства он был малолетним и не подлежал уголовной ответственности за содеянное. Сородичи объяснили ему это – и в результате к четырнадцати годам в его послужном списке было не только многочисленное соучастие в похищениях, но и два умышленных убийства.
В то время, когда еще несовершеннолетним Думитр действовал на Украине – на наркорынке Европы произошло что-то вроде переворота. Его совершили албанские дилеры, получив в свое распоряжение на юге Европы несколько сот квадратных километров территории, на которой не действовали никакие законы, кроме круговой поруки. В свое время европейские страны приютили албанских беженцев, бегущих с родной земли от злодеяний сербских фашистов – теперь сформировавшиеся общины албанцев стали наркомафиозными кланами. Круговая порука, звериная жестокость, наличие доступа к армейскому автоматическому оружию, которого на Балканах достаточно, наличие базы Кэмп Бондстил, на которую постоянно приземляются борта из Афганистана, – все это дало албанцам возможность занять и, в ходе ряда жестоких разборок с русскими, итальянцами, цыганами – отстоять европейский наркорынок. Цыгане, во время ряда крупных разборок во Франции и Германии, потеряв убитыми несколько десятков человек, смирились и переключились на торговлю детьми и женщинами, благо на этот их исконный рынок – никто не претендовал. Таким образом, к началу вторжения Думитр по прозвищу Жало – обе свои жертвы в юном возрасте он убил ножом и сейчас таскал нож с собой все время – оказался на самом верху семейной иерархии. В цыганских семьях, чем больше дохода ты приносишь – тем большим авторитетом ты пользуешься. Наверное, так оно и должно быть.
В зону боевых действий он попал очень просто – истратив что-то около семи тысяч евро, он получил документы на себя и на своих сородичей, удостоверяющие его принадлежность к какой-то неправительственной организации, аккредитованной при ООН и занимающейся помощью беженцам в зонах локальных вооруженных конфликтов, в особенности – помощью детям. Еще пару тысяч евро он истратил на то, чтобы получить аккредитацию в гражданской администрации Крыма. Купил две машины, русскую «Ниву», чтобы бензина много не жрала, и этот вот «Шевроле» – для понта, ни один цыган не может без понтов. Там же, на одесском привозе, он купил несколько автоматов Калашникова и патроны к ним.
Специализацией Думитра были несовершеннолетние девочки, которых он отбирал для борделей. Можно было бы и на органы, за детей на органы платили в несколько раз больше – но Думитр не хотел заниматься этим по нескольким причинам. Первая – этим уже занимались другие люди, и за попытку запустить свою ложку в чужую тарелку можно было получить пулю в голову. Вторая – в группах, которые занимались похищением людей на органы – были квалифицированные врачи и какая-то аппаратура, какая именно – Думитр не знал и знать не хотел, врача у него тоже не было – какой врач, когда самый образованный из них окончил семь классов? Наконец, третья причина: для разбора на органы нужно было пересмотреть иногда несколько десятков людей – и при этом не факт, что подойдет хотя бы один из них. А Думитр был ленив, но расчетлив, он рассудил, что массовый товар, пусть и стоящий на порядок дешевле – обогатит его намного быстрее, чем товар штучный. В этом Думитр проявил свои качества предпринимателя.
Сегодня утром он заехал в знакомую комендатуру, чтобы проверить, что наловили этой ночью. Все дети, обнаруженные на улице во время комендантского часа, подлежали задержанию и доставлению в приемник. Там их либо могли выкупить родители – если успевали, либо их выкупали такие вот, как Думитр, либо, если ребенок никого не заинтересовывал – его через несколько дней вышвыривали на улицу, гуляй, мол. Он отобрал трех девочек, старшей из которых на вид было лет шестнадцать, а младшей – лет двенадцать. Старшую бы он не взял, несовершеннолетние девочки шли лучше – но она была блондинкой, а это было редкостью в этих местах, брюнеток здесь гораздо больше. Блондинки шли дороже – ее можно было сторговать на границе тысячи за три евро, в то время как за брюнетку можно было получить две, максимум две с половиной тысячи. За этих трех девочек Думитр заплатил по пятьсот евро... военные совсем обнаглели в последнее время, в прошлом месяце было триста, говорят – какие-то проверки начались, плата за риск. Хотя какая тут плата за риск, это, наверное, проверяющие тоже свой кусок хотят – вот и все. Надо поднимать цены и на границе... меньше, чем за три не отдавать, иначе... бензин, жратва... так и на карман себе не останется.
Перед тем как везти девочек до границы – он решил их «объездить», точно так же, как это делали в его родном шестнадцатом районе Бухареста. На нормальном языке это значило – сломить волю ребенка путем избиения и группового изнасилования. После этого девочку гораздо проще было заставить идти на панель.

* * *

Странник не знал, что кричит эта девочка, судя по виду, еще несовершеннолетняя, – но происходящее ему категорически не нравилось, он был родом из той страны, где за подобное полагалось четверть века тюрьмы. Он воевал не первый год и знал, что в зонах локальных конфликтов происходит и не такое... в Сомали, например, были нередки случаи людоедства. Но это происходило на его глазах, у него в руках было оружие, а эти ублюдки были настолько поглощены предвкушением процесса скотского совокупления с девочкой, что не замечали ничего вокруг себя. Ее прижали к запыленному борту внедорожника, и один из бандитов одной рукой отвешивал ей пощечины, другой пытался сорвать с нее трусики. Второй – похотливо глядя на все это, расстегивал штаны.
Он мог бы убить всех четверых, быстро и просто – даже если бы они выставили часового, это им не помогло бы – просто прожили бы на пару секунд дольше, вот и все. Но с трупами и с машиной потом что-то пришлось бы делать... и с этими девочками тоже. Главная заповедь снайпера – не оставлять следов...
Но смотреть на все это... омерзительно.
Он чуть пошевелился, чтобы удобнее было целиться.

* * *

Среди бандитов был один, который не был цыганом – он происходил из семьи горных охотников из Трансильвании, родины графа Влада Цепеша по прозвищу Дракула. С детства его учили быть осторожным, и он был осторожным всегда, даже когда все остальные проявляли просто-таки чудеса распущенности и беспечности. Вот и сейчас, краем глаза – движение лучше всего ловится именно боковым зрением – он заметил, как что-то шевельнулось в сотне с гаком метров от них. Это было почти незаметное шевеление, другой бы не обратил на это внимания... мелкий зверек, полевка, вот что это могло быть. Но сын охотника, он и сам был охотником, ходил в горы с отцом, и сейчас он точно понял, что никакая это не полевка.
– Думитр! – предупреждающе крикнул он, поворачиваясь к цели...

* * *

Думитр в этот момент занимался довольно-таки сложным, требующим твердой руки делом – одной рукой он держал девочку за горло, прижав ее к борту внедорожника, второй – пытался надеть презерватив, потому что заранее он этим не озаботился, а быть вторым он никак не мог – главарь никогда не бывает вторым, иначе он не главарь. На крик «Думитр!» он никак не отреагировал, просто не успел – не до того было. А потом – было поздно, его словно кувалдой по голове хватило, и больше он ничего не видел, не слышал и не чувствовал...

* * *

Его заметили – однозначно заметили, тот бандит, который повернулся и что-то выкрикнул – смотрел прямо на него и тянулся руками к оружию. Молодец... а вот он облажался... чистые подштанники Мэгги. Эти четверо показались ему не опасными, просто вооруженными бандитами – но среди них оказался тот, кто смотрел по сторонам и сумел засечь даже мимолетное движение, и не стал всматриваться... сразу понял, что это такое. Наказывать себя было поздно... три секунды, не более. На первой – красная точка лазерного прицела уперлась в грудь крикнувшего, самого опасного, три пули рванули ткань легкой куртки, повергая бандита наземь. Странник моментально перевел прицел и поразил еще одного, в голову – брызнуло красным, и второй бандит упал... тут без вариантов. Третий попытался заскочить за машину и упал с разбега, грохнувшись всем телом оземь... живые так не падают, так падают только те, у кого моментально отключились все нервные центры. Четвертый – самый опасный – то ли насиловал девочку у машины, то ли только собирался это сделать... как бы то ни было – машина закрывала его практически полностью. Вскочив на ноги, Странник оказался перед стандартной мишенью «террорист с заложником», причем сложной, с площадью перекрытия чуть ли не восемьдесят процентов. Но террорист даже не попытался выстрелить – а вот Странник, которого учили решать подобные ситуации люди из Группы освобождения заложников HRT FBI в Квантико, штат Виргиния, – отработал на все сто. Не переключая переводчик режима огня, он умудрился дать два одиночных выстрела – один из них попал бандиту в основание черепа, второй – чуть выше. Брызнуло красным... на машину, на девочку... оба, и террорист и заложник, исчезли из прицела.
Стукнул одиночный выстрел, пуля пропела совсем рядом... Странник едва успел увернуться. Уже падая, он оценил ситуацию – у того, первого, которого он подстрелил, оказался бронежилет под курткой! Сейчас он не был убит – и из положения лежа пытался выцелить снайпера... почти безнадежно, но он сопротивлялся до конца. Упав, снайпер не потерял контроля над оружием и, только ударившись о землю, – дважды бабахнул короткими очередями по черной вихрастой голове последнего остающегося в живых бандита. Плеснуло красным, бандит... все-таки он был ранен, хотя и не убит – выронил из ослабевшей руки автомат, затих.
Все...
Интересно... девочка. Цела или нет? Ему было интересно просто как специалисту, как стрелку – выполнил он упражнение или нет?
И этот, последний... Все-таки ты постарел, Странник, постарел... Еще бы год назад ты не допустил бы такого, смог бы предугадать, что если кто-то столь умен, что может заметить тебя – то у этого человека запросто может оказаться и бронежилет скрытого ношения... они стоят дорого, но они того стоят. Надо прекращать это дело... в конце концов, он может открыть оружейный магазин или тир... к нему будут приходить гражданские, покупать оружие, стрелять, а он будет развлекать их байками про свою служивую жизнь, в которых правды будет процентов десять, не больше. Дело даже не в подписке о неразглашении, дело в том, что настоящую правду американцы просто не заходят узнать, правду о том, что происходит в таких вот залитых кровью уголках планеты – американцам не продашь. Слишком она страшная – это правда. Не дает спать по ночам.
Перебирая в голове эти мысли, не слишком приятные, Странник полз, чтобы сменить позицию... на этой нельзя оставаться ни в коем случае. Он немного понаблюдает и уйдет...

* * *

Девочка... ее звали Таня, и ее схватили румыны, когда она неосторожно вышла на улицу днем, – придя в себя, обнаружила, что бандит, который пытался ее изнасиловать – лежит рядом и как-то странно подергивает рукой, вся левая половина лица его была залита кровью, левого глаза не было, а вместо него – кровавая дыра. Она закричала. И побежала... сначала на четвереньках, потом встала и побежала, сбивая ноги в кровь... куда угодно, только от этого страшного места.

Крым, реальность
USNS Altair T-AKR 291
Navy forward operational base «Omega»

– Сэр, Странник отработал по целям и уходит...
– Черт бы его побрал...
Подполковник был зол – в конце концов, Странник был там совсем не для этого. Теперь он оставил следы... рано или поздно кто-то придет сюда и найдет эту чертову машину, трупы... Гильзы от американского автомата, в этих ублюдках – пули, и тоже из американских автоматов. Тот, кто сложит два и два – пойдет по следу...
– Что за подонки это были?
– Сэр... кажется, это цыгане. Очень похоже на цыган, они занимаются похищениями детей. Определенно, это цыгане, сэр.
Цыгане – это хреново. В Румынии существует отдельная спецслужба, занимающаяся официально – защитой цыган во всем мире, а на самом деле – агентурной разведкой и острыми акциями с использованием многочисленных общин цыган – общины эти были живучи как тараканы.
Оператор дал максимальное увеличение, камера остановилась на залитом кровью лице Думитра...
– Черт... Сэр, наблюдаю движение! Этот парень жив!
Подполковник морской пехоты США Дэвид Холл выругался последними словами – еще этого только не хватало.
– Оператор, подтвердите для записи! Вопрос – одна из целей Странника жива?
– Так точно, сэр! – по-уставному ответил чуть перепуганный гражданский оператор. – Цель проявляет признаки движения.

* * *

На самом деле Думитр был еще жив, и оставалось ему жить минут десять. Господь не дал работорговцу и насильнику детей возможности быстро подохнуть...

* * *

Вот козел... этот Странник и в самом деле старый козел! Еще и не убрал за собой... а ведь за эту всю ерунду придется отчитываться. 
– Оператор, вопрос – «Молот» находится на позиции для стрельбы?
– Так точно, сэр. «Молот» в позиции для стрельбы.
– Внимание, боевой приказ для «Молота» – цель с координатами один-три-один-два-семь-пять уничтожить. Исполнение подтвердить.
– Принято, внимание, есть приказ на уничтожение цели с координатами один-три-один-два-семь-пять, цель – внедорожник гражданского типа, статичен! Перевести «Молот» в режим прицеливания!
– «Молот» в режиме прицеливания, есть наведение на цель, есть лазерное прицеливание! Цель идентифицирована!
– Вооружение – стабильно, удержание курса стабильно – все системы стабильны, «Молот» к стрельбе готов!
– Подтверждаю, «Молот» в режиме прицеливания, цель захвачена, все системы стабильны! Есть добро на применение силы, расчетное подлетное время три точка три секунды!
Изображение на экране сменилось изображением внедорожника и прицельной сетки на ней.
– Огонь!
– Ракета пошла!
В углу экрана заработал таймер подлетного времени – и ровно через три целых три десятых секунды цыганский внедорожник, вместе с лежащими вокруг него цыганами, а также двумя связанными несовершеннолетними девочками в багажнике превратился в ничто, в прах и пепел, сожженный термобарической головкой «Хеллфайра».
– Цель поражена, сэр. Задача выполнена.
– Подтверждаю, цель поражена, ущерб максимальный. Всем спасибо.

* * *

Девочка Таня пришла в себя только тогда, когда пробежала около километра босая по горной тропе, выбилась из сил и упала. Тут ей пришло в голову, что в машине она была не одна, там была еще одна связанная девочка или две, она ехала в багажнике и не могла пошевелиться – но она точно знала, что в багажнике с ней едет кто-то еще.
Она попыталась стереть кровь с лица, все лицо было в крови, и на платье тоже была кровь, она с остервенением стирала эту кровь сначала руками, потом взяла горсть земли, начала ожесточенно тереть лицо, руки, тереть с остервенением, едва не сдирая кожу. Потом она попыталась сделать что-то с платьем, стянула и выбросила порванные трусики, ей было стыдно, но ничего она поделать не могла. Ей надо было добраться до Севастополя... и при этом не попасться на глаза людям. Если ее увидят в таком виде румыны или крымские татары – ее изнасилуют, как только что пытался сделать этот ублюдок.
Но в первую очередь она должна была добраться до этой машины и помочь тем, кто в ней остался. Как только она пришла в себя – первой осознанной мыслью, которая родилась у нее в голове, была – помочь остальным.
Она не знала, кто убил тех, кто пытался ее изнасиловать. Это были явно не крымские татары – они бы попытались ее поймать и сами изнасиловали бы, и явно это были не русские партизаны – они бы попытались ей помочь. Она знала – про это говорили шепотом, – что и в самом Севастополе, городе русской воинской славы, и по всему Крыму действуют команды разведчиков-ликвидаторов сил НАТО, в числе которых были поляки и американцы. Они убивали и русских партизан, и крымских татар, и даже бандитов – у них была лицензия на отстрел, и они этим активно пользовались. Про них никто не мог толком рассказать – потому что во избежание раскрытия информации в рейдах они убивали всех, кто встретится им на пути. Возможно, бандиты чем-то помешали такой вот команде – и они их всех убили. Она не видела их – поэтому они сочли возможным оставить ее в живых...
Если она увидит кого-то из них – убьют и ее. Но не пойти назад – она не могла.
На полпути к той полянке она услышала что-то вроде раската грома, недоуменно взглянула на небо – но небо было чистым, и она прибавила шаг. И только осторожно выглянув из-за большого камня – разведчики могли быть около машины, – она увидела не разведчиков, а искореженный, горящий внедорожник и больше ничего...
Она повернулась и бросилась бежать...

* * *

На беду Тани, первыми, кто попался ей на пути, была банда крымско-татарского меджлиса, которой шестнадцатилетняя блондинка в порванном платье и без трусиков очень даже и приглянулась. Банда шла для того, чтобы совершить теракт на дороге по заданию заброшенного сюда офицера турецкой военной разведки – но, поймав Таню, они решили, что с терактом можно и подождать, румыны никуда не денутся. Ее затащили в какую-то пещеру и насиловали два дня все вместе. Потом, когда надоело, – зарезали, как овцу.

* * *

Американцы, переведя беспилотный «Молот» в режим прицеливания – не смогли наблюдать за местностью и кое-что пропустили. Если бы не этот выстрел – русского снайпера им удалось бы отследить немедленно и навести на него Странника.

Недавнее прошлое
Украина, Луганск, улица Ленина
Район железнодорожного вокзала
Операция «Оливковая ветвь»
Март 2013 года

Одиночный выстрел – прозвучал, как всегда, ожидаемо – и при этом все равно был неожиданностью. Все думали, что снайпер ушел... нет, он не ушел.
Рота эсэсовцев – сичевых стрелков – только выдвигалась на позиции под прикрытием двух остававшихся еще целыми бронетранспортеров – как выстрел заставил ее приостановить движение. Заместитель командира группы – эсэсовец по прозвищу Вуйко, очень гордившийся своими «щирыми вукраинскими» усами, которые можно заправить за ухо – с размаху ткнулся лицом в кирпичное крошево улицы. Остальных – вымело с улицы, как крыс, они бросились кто куда – во дворы, в развалины, за бронетранспортер – только бы уцелеть.
Башенный стрелок в бронетранспортере – ганнер по американской терминологии – от избытка чувств по поводу присутствия снайперов – дал длинную неприцельную очередь из «КПВТ» в сторону путепровода, не заметив при этом, что запорол ствол.
Командир роты, весь боевой опыт которого исчерпывался двумя годами стройбата в советской тогда еще армии – отсидевших в другие части тогда не брали, – когда грохнул выстрел, вломился в какой-то двор, подобно паровозу, тяжело дыша и зачем-то держа перед собой автомат. Он был настолько увлечен мыслью поскорее убраться с улицы – что не заметил под ногами какой-то железяки и грохнулся, зацепившись за нее – смачно так грохнулся, пропахав носом по осколкам кирпича и стекла. Двое подскочили к командиру – и потащили его тушу дальше, туда, куда уж точно не достанет снайпер...
– Вай, кляты москалики... – привычно выругался офицер, вытирая несвежим платком сочащуюся из разбитого носа кровь, – рацию мне! Рацию!
– Рацию сюда! – передал дальше кто-то.
– Нехай грохнули же его, этого гада... – с сомнением сказал кто-то.
– Как бы он тебя не грохнул...
– Заткнулись все! – рявкнул командир, шмыгая окровавленным носом. – Нехай дома, под бабской юбкой рассуждать будете! Дегенераты!
Наблюдение командира роты не было лишено смысла – в спешно набранную вместо «Вукраинских збройных сил» дивизию Бандеры действительно попало много дегенератов. Оно и быть иначе не могло – набирали среди западенцев, а там работы не было, и многие пили... как говорится, до розовых слоников, большинство среди молодежи – жертвы пьяного зачатья. Войдя четыре дня назад в Луганск, западноукраинские легионеры первым делом бросились к ликеро-водочному заводу и попали в засаду, одиннадцать единиц бронетехники и прочей техники сожгли в том районе, больше сотни личного состава перешли в категорию «двухсотые». Сейчас тот район держали поляки – чтобы ни у кого даже мыслей не возникало, – а тем, что осталось, награждали особо отличившиеся роты. Тем не менее – центром притяжения легионеров в любом районе, где они зачищали, – был магазин.
Снайпер проявился сразу, как только они вошли в Луганск. Никто не знал – один это снайпер или целая снайперская группа, или просто – одному и тому же снайперу приписывают работу оставшихся в городе снайперов вообще – но то, что он был здесь до сих пор, это факт, и разбитая пулей голова Вуйко подтверждала это как нельзя лучше. Он, кстати, так и лежал там, на улице, среди кирпичных развалин, никто не попытался оттащить его в укрытие. Смысл? Понятно, что мертв – а если рисковать, лечь рядом можно очень даже запросто. Какой смысл так рисковать из-за мертвого?

* * *

Рядом с колесом бронетранспортера, пырхающего сизым дымом на холостых, в самой грязи лежал человек, отличающийся от других намного более качественным обмундированием и винтовкой – у него был польский «Берил-2010» с новым подствольником, принимающий магазины от «М16», – такими в польской армии были вооружены части, прошедшие Афганистан, потому что в Афганистане магазин от «М16» является почти что стандартом в силах стабилизации, и очень удобно – когда солдаты разных армий пользуются одними и теми же магазинами и могут поделиться магазинами в бою. Еще у него был прибор наблюдения, какой обычно применяют снайперы – и с его помощью он тщательно осматривал район путепровода.
Звали этого солдата Иван Борош, и он был надпоручиком аэромобильной бригады Войска Польского, прошел Афганистан. Опыта в выслеживании снайперов ему было не занимать.
Рядом, прижимая к себе снайперскую винтовку Драгунова – увы, у украинской промышленности пока не могло получиться ничего подобного, даже новые снайперские «Галили» опытные снайперы при возможности, не раздумывая, меняли на старую, советских времен «СВД», – лежал капитан развалившейся уже украинской армии Павел Заточный. Он лежал так, чтобы колесо его прикрывало – поляк пока не дал ему никаких заданий, просто сказал лежать тихо.
Наконец после долгого, молчаливого осмотра – Заточному казалось, что в это время в воздухе на неслышно высокой ноте, как комар, звенит гитарная струна – Борош опустил прибор наблюдения, шумно пополз назад, за колесо бронетранспортера.
– Ничего нет, – констатировал он, – ушел, песий сын.
– Там дальше Луганка и за ней садоогороды. Возможно, туда ушел, – с равнодушной усталостью констатировал Заточный. После почти месяца тяжелых боев, после штурма Лисичанска – он устал так, как не уставал никогда в жизни, и иногда подумывал, что только пуля может быть избавлением от такой усталости.
– Надо идти дальше, – сказал поляк.
Капитан только пожал плечами, сказав этим все, что можно сказать десятками слов. Оба они знали, что рота не сдвинется с места. Это не рота даже... сброд дегенератов.
– Дождемся ночи... – сказал капитан, – или надо вызывать авиационную поддержку.

* * *

– Главный, Главный, это Двадцать третий! Главный, это Двадцать третий! Микола это, отзовись!
От отчаяния командующий ротой сичевых стрельцов назвал не позывной, а свое настоящее имя, чего делать было категорически нельзя.
– Главный, кто хулиганит в эфире?! – раскатисто рыкнуло.
– Микола это, Микола! – командир уже полностью забыл все правила и нормы радиосвязи, шпарил открытым текстом. – Нас валит снайпер, мы прижаты к земле! Он Вуйко, гад, завалил, Вуйко завалил!
– Двадцать третий, ты что несешь?
– Я в районе железнодорожного вокзала, дальше продвинуться не могу! Здесь работает снайпер! Он уже...
– Двадцать третий, повторите! Двадцать третий, на прием! Бисовы дети, кто там, рядом с Двадцать третьим, срочно выйти на связь!

* * *

– А что Миколы не слышно?
Надпоручик Борош вслушался в подозрительную тишину.
– Залегли?
– Никакой стрельбы нет...
– Глянем?
– Добре...
Один за другим перебежали к кирпичной стене. Заточный хотел идти дальше – но Борош остановил его, показал глазами на окно. Лучше двигаться внутри дома, пусть тут в каждой комнате может быть растяжка.
Заточный повесил винтовку за спину, вооружился «стечкиным», который он снял с убитого русского офицера под Киевом. Надпоручик Борош пошел вперед, держа наготове автомат – в таких ситуациях, как эта, он не бегал, не ссался, выполнял свою солдатскую работу четко и до конца.
В квартире, в которую они залезли – все было перевернуто вверх дном, было видно, что хозяева уходили в большой спешке, бросая все, что невозможно увезти. На полу валялось какое-то типичное для советской квартиры тряпье... старая мебель, примерзшая к полу, стекла были выбиты, батареи лопнули, и весь пол был залит подмерзшей водой. На стене, как напоминание о той, нормальной жизни, висела старая фотография годов еще тридцатых – и лица мужчины и женщины, поднимавших и защищавших огромную страну, не жалея для этого ни пота, ни крови – сурово смотрели на рвущих страну на части потомков.
Дверь в подъезд была заперта; Борош ощупал ее и отступил в сторону. Заточный отодвинул язычок замка – замок был простой, английский, дверь не слишком прочная, без особых хитростей, и осторожно потянул дверь на себя. Проклятые двери... здесь почему-то строили так, что двери все открываются наружу, а не внутрь... очень опасно.
За дверью никого не было.
Прикрывая друг друга, поднялись сначала на этаж, потом еще. На пятом этаже все двери были заперты, ломать их не стали, может, кто-то живет, может, заминировано – тем более что на четвертом – все три двери распахнуты. Они вошли в квартиру, выходящую балконом на проспект, балконы были совмещенные, так они перелезли на балкон, который вел в квартиру из соседнего подъезда. Та была тоже пуста, и там даже батареи не лопнули – хозяева, уезжая, не поленились спустить воду. Впрочем, в масштабах дома или целого города такая предусмотрительность мало что решает... Заточный представил, что будет, когда летом на улице будет под тридцать, и его аж передернуло.
– Чисто! – констатировал Борош, глядя в квартиру.
Эта квартира также была пуста, дверь открыта. Люди бежали из города, оставив город на растерзание. Оставив город умирать...
Открыли дверь, прислушались, перед тем как выйти на площадку. В лестничном пролете не было ни одного целого стекла; первым пошел Заточный, снова сменив пистолет на снайперскую винтовку, на лестничных ступенях он залег, пополз вперед, приближаясь к площадке между этажами, осторожно выглянул, как выглядывает из норы суслик, готовый при малейшей опасности скрыться в благословенной земляной норе, – и отшатнулся.
– Что там? – спросил Борош, занимающий позицию на площадке пятого.
– Там нет... никого.
– Что?
– Всех убили, вот что!
– Брешешь, курва!
Потеряв осторожность, подпоручик, прыгая через ступеньку, спустился на пролет ниже, выглянул – и в ту же секунду четко стукнул выстрел. Одиночный, как всегда. Поляк странно шаркнул ногой и повис на раме, едва не вываливаясь во двор.
– А, мать твою...
Капитан Заточный, несмотря ни на что, сумел сохранить хладнокровие. Он отложил винтовку, схватился за ноги уже убитого Бороша и потащил его назад, заметит... да черт с ним, пусть и заметит. Тело грузно плюхнулось на лестничную площадку, захрустело битое стекло, капитан, по-прежнему не вставая, потащил уже убитого поляка наверх. На лестничной площадке он обшмонал его... рация, пистолет, автомат, боеприпасы... жить можно. Примерно прикинув, откуда может стрелять снайпер, он понял, что здесь, на лестничной площадке, снайпер его никак не достанет, а если рискнет войти в подъезд – у него два пистолета, автомат и гранаты. Тело Бороша он положил так, чтобы за него можно было спрятаться, чтобы оно служило щитом от пуль. Потом – настало время рации, у поляка была хорошая рация, такие раньше весили килограммов десять и по размерам были как раз с армейский рюкзак...
Разобравшись – написано на польском, но ничего страшного, – капитан включил рацию на передачу.
– Всем, кто меня слышит, всем, кто меня слышит. Я – Двадцать третий. Нахожусь в здании в районе железнодорожного вокзала, точное местоположение определить не могу. Обстрелян снайпером, в группе серьезные потери, повторяю – обстрелян снайпером, в группе серьезные потери. Запрашиваю поддержку...

Несколько суток спустя

Вертолет, старый, дребезжащий, неудобный, – крадучись подходил к базе миротворческих сил, временному лагерю, развернутому в прямой видимости от Луганска. Это был старый польский армейский «Сокол», увеличенный в размерах «Ми-2», в свое время переданный в Польшу с советского конвейера, как передали в свое время производство машин «Победа» и самолетов «Ан-2», потому что каждая республика Варшавского договора должна была не обогащать СССР, покупая его товары – а жить своим трудом. Потом поляки разработали свой вертолет, в том числе и боевой его вариант – этакий «Ми-24 для бедных» с двадцатитрехмиллиметровой носовой пушкой и блоками НУРС – но у него осталась кабина, и пару человек там можно было перевезти. Вот на такой вот машине и вынуждены были трястись (это буквальное выражение, в полете так трясло, что приходила в голову мысль о том, что вертолет может прямо сейчас рухнуть, и все, с концами) уоррент-офицер Мартинсон и ганнери-сержант Нули из снайперской команды «Омега – браво» Корпуса морской пехоты США. На данный момент оба они числились инструкторами в центре подготовки снайперов морской пехоты на базе в Квантико, штат Виргиния – но иногда выполняли и специальные задания. Такие, как это...
Их вызвали, как обычно – сверхсрочно, оба они жили в пригородах Вашингтона, и за каждым из них Корпус морской пехоты США послал машину с водителем. Час на сборы снаряжения, затем база морской авиации США Эндрюс – и полет до Великобритании. Там промежуточная посадка – и в Польшу. Раньше как промежуточной пользовались базой в Рамштайн, Германия, – но с тех пор, как поляки начали операцию «Оливковая ветвь», а американцы им действенно помогли – немцы (и не одни немцы) заявили, что не желают иметь с этим ничего общего, и запретили транзитные перевозки через Рамштайн.
Что же касается операции «Оливковая ветвь» – то перебрасываемые сейчас в зону боевых действий американские снайперы имели о ней свое мнение. Нецензурное. Но высказывать его – не хотели, все-таки они находились на действительной службе и выполняли приказы.
Промежуточная остановка была в Киеве, верней, не в самом Киеве – а в аэропорту Борисполь рядом с Киевом. Там уже потушили все, что горело, и кое-как сумели расположиться – но больше всего аэропорт напоминал аэропорт имени Саддама Хуссейна в две тысячи третьем в Багдаде. Они смотрели новости по вечерам и знали, что была такая страна Украина и одни в ней хотели идти по пути демократии и прогресса, а другие не хотели, и дошло до того, что они решили выяснить отношения оружием. Такое происходило все чаще и чаще, в любом государстве были какие-то группы интересов, какие-то тлеющие конфликты – но раньше их удавалось гасить, в основном за счет того, что в экономике было все в порядке, денег худо-бедно, но хватало на всех (по запросам, конечно, запросы у всех были разные), и это как-то сглаживало противоречия, хотя и не решало их. Сейчас же, на фоне кризиса, терзающего мировую экономику который год и никак не желающего отступать, массовой безработицы, подорожания продовольствия, народных протестов – многие, очень многие решили, что самое время. Если на всех не хватает – пусть хватит одним нам, а не такие, как мы, – пусть живут как хотят. Брались за оружие. Украина, государство с популистской властью, с расторможенным, вовлеченным в политическое, межэтническое, межрелигиозное противостояние населением, с бескомпромиссной властью – с каждыми выборами политический курс Украины менялся на сто восемьдесят градусов, популистской политикой, приходящая к власти партия задабривала своих избирателей – но только своих, вызывая зависть и озлобление у других... короче говоря, Украина просто была обречена, но не на успех, а на кровавое противостояние на фоне полного политического и морального банкротства правящей элиты страны.
И все равно – если бы кто-то посоветовался с Мартинсоном и Овьедо перед тем, как лезть сюда – они сказали бы в один голос: пусть разбираются сами. Как хотят. Америке и американской армии тут – не место.
Но их никто не спросил.
В Борисполе – дыры от танковых орудий уже залатали, сейчас у военных саперов были специальные «заплатки», позволяющие быстро производить временное восстановление частично разрушенных зданий – они просидели больше суток. То ли их не могли вывезти на передовую, то ли не могли решить, задействовать американских снайперов или нет. В Борисполе то и дело садились борты, в основном американские, хотя работали они в основном на Польшу, возили польские грузы. Поляков было много, они шумели, фотографировались на фоне развалин, на фоне сгоревшего русского танка, что стоял у самого здания пассажирского терминала, бессильно опустив вниз грозный орудийный ствол, что-то строили, хаотично и бестолково перемещались, рискуя попасть под снайперский огонь. В ангарах – было что-то вроде цыганского табора, там спали, ели, сидели и мало кто – если задать кому-то прямой вопрос – смог бы внятно ответить, какого хрена он тут делает.
Они сидели вместе со всеми, питались гражданскими пайками, которые выдавались пострадавшим в зонах стихийных бедствий и военных конфликтов и которые были получше, чем омерзительные MRE, и чего-то ждали. Ночью – спали в этом продуваемом, промозглом ангаре в спальниках и слышали звуки перестрелок – в окрестностях было неспокойно, взлетали и садились ночные вертолеты-охотники и БПЛА. Утром они и перекусить не успели – посыльный нашел их и сказал, что поступил приказ и борт в Луганск вот-вот отходит. А борт в Луганск оказался старым польским летаком – и они думали, долетит он до Луганска или таки грохнется от старости и наплевательского к себе отношения...

* * *

Полковник армии США Алоиз Свифт – среднего роста негр, крепкий, как палка из африканского каменного дерева, в польской форме без знаков различия и со стандартным автоматом «М4» на груди вместо пистолета ожидал их прямо у посадочной площадки, стоя у «Хаммера». На полковнике не было ни единой награды, ни единой наградной колодки, ни единого знака различия – только стандартная синяя повязка миротворческих сил на рукаве. Полковник прошел Ирак, побывал и в Афганистане, поэтому в армии его считали профессионалом, одним из лучших старших офицеров, в этом качестве он был знаком многим, в том числе морским пехотинцам. Было странно видеть его здесь – а не в Йемене или в Афганистане.
– С прибытием, джентльмены... – полковник демократично протянул руку каждому из морских пехотинцев, отягощенных несколькими десятками килограммов снаряжения. Все свое ношу с собой – на двоих они привезли пять винтовок, потому что не знали, с чем им придется столкнуться.
– Спасибо, сэр.
– В машину.
Кое-как разместившись в «Хаммере», выехали по направлению к лагерю. Небо было серым, хмурым, снег частично стаял – и все, буквально все здесь тонуло в жирной, черной грязи. Полевой аэродром развернули в чистом поле, использовав оставшийся у поляков с советских времен комплект плит для строительства полевого аэродрома. Дороги тоже выложили чем смогли, но все равно «Хаммер» тяжело, надсадно буксовал.
– Довожу до вас информацию, джентльмены, – проговорил полковник, вглядываясь через забрызганное грязью стекло в дорогу, чтобы не соскочить с нее и не посадить машину окончательно, – вам придется иметь дело со снайпером. Возможно – снайперами, мы не смогли это точно установить. Но все это очень серьезно.
– Сэр, мы всю жизнь имеем дело со снайперами, – кашлянул Нули.
– На сей раз это кое-что особенное. У парня на счету больше восьмидесяти однозначно подтвержденных попаданий – и это только при осаде Луганска. Не исключено, и даже более чем вероятно, что этим его послужной список не исчерпывается. В районе желдорвокзала он расколошматил батальон свидомых. Знаете, что это такое?
– Нет, сэр.
– Местные, союзники. В основном с Западной Украины, но попадаются разные. Мы вышли в Восточную Украину, здесь тоже находится немало желающих служить. Правда, не в армии, а в полиции.
Мартинсон и Нули переглянулись. Знакомое дело, то же самое они видели в Ираке в четвертом году и далее. Саддам выпустил уголовников, документов не было, опознать мало кого удавалось – а новые органы власти надо было формировать очень быстро и без участия функционеров партии БААС. Больше всего желающих было служить в полиции – и потом они хлебнули с этим лиха. В полицию попали уголовники и террористы, потом кто-то грабил и совершал акты насилия над мирным населением, кто-то занимался терроризмом. А вот как сформировать полицию без БААС, если раньше членство в партии было обязательно для полицейского, кто-нибудь подумал над этим?
– Еще хуже было при штурме, – продолжил полковник.
– Сэр, как я понимаю, штурм закончен?
– Совершенно верно, сержант. Штурм закончен. Но в окрестностях – полно мелких остаточных групп, мы даже крупные дороги не вполне уверенно контролируем, а тут дорог полно. Погода... сами видите, от беспилотников толку ноль. Местные поддерживают бандитов и террористов, за ночь бывает большое количество нападений и обстрелов. Если десять и меньше – ночь считается спокойной. Русские в свое время наделали кучу оружия, оно лежало на мобилизационных складах – а теперь все оно на руках у населения. Украинская армия развалилась, и все оружие также разошлось по рукам. У них есть гранатометы, минометы, куча мин, снайперские винтовки, автоматические гранатометы и, что самое плохое, – большое количество исправных ПЗРК, которые русские клали в каждый свой БТР. Все это стреляет по нам, джентльмены. По данным разведки, в этом секторе находятся не меньше пяти тысяч боевиков.
Полковник помолчал и потом добавил:
– И этот снайпер...

* * *

На столе, в модуле, который занимал полковник, были разложены карты. Самые разные, в том числе и старые, туристические, местные. Было и много снимков.
– Вот это – то место, где находимся мы. Это садоогороды, тут местным давали землю, небольшие участки, и они ее возделывали, чтобы питаться. А вот это – район железнодорожного вокзала, тут он проявился в последний раз.
– Давно?
– Семь суток назад.
Нули присвистнул.
– Он ушел.
– Никак нет, – сказал полковник устало, – вчера он убил польского дополковника на Краснодонской. Выстрел из развалин.
– Может, это кто-то другой?
– Выстрел из русской снайперской винтовки с глушителем, – полковник открыл шкаф, достал странно выглядящую винтовку с глушителем, закрывающим весь ствол, и русским оптическим прицелом в металлическом корпусе, – вот из такой. Видели когда-нибудь?
Ганнери-сержант принял оружие, осмотрел.
– Русский снайперский автомат. Только в специализированных журналах видел.
– До четырехсот метров он вполне точный, но самое главное – он бесшумный, мы проверяли – со ста метров не слышно уже ничего. Есть режим автоматического огня, пуля со стальным сердечником пробивает натовскую каску. Для городского боя в самый раз. Мы считаем, что снайпер был ранен, возможно, контужен, где-то отлежался и вышел снова на охоту.
Нули положил русский автомат на стол.
– Снимки, сэр?
– Вот.
Ганнери-сержант принялся перебирать спутниковые снимки.
– Мы думаем, что он хорошо подготовился. У него несколько лежбищ и несколько стволов. Мы считаем, что он может перемещаться по городу открыто, вероятно, в форме военнослужащего польской или украинской армии.
– Красный Крест?
– Их пока здесь нет. Рано.
Правильно, надо уничтожить улики... 
– У него несколько явочных квартир с местными, преданными ему людьми, несколько тайников с оружием. Вероятно, этот человек рассчитывает продержаться в городе еще какое-то время.
– Зачем?
– Черт его знает. Русские – странные люди. Знаете, где мы нашли этот автомат?
– Нет.
– Этот автомат найден в частном секторе, при зачистке. Агентурная информация, совершенно по другому поводу.
– Владелец дома?
– Владелица. Не русская, мы полагаем, что это сербка. Хотя можем ошибаться. Взять ее живой не удалось...

* * *

Мартинсон, пока Нули встречался с полковником, уточняя план предстоящих действий, – обживал модуль, который выделили им – хоть это жилище всего на несколько дней, все равно его надо обжить, сделать максимально комфортным, точно так же как земляную нору, в которой они иногда проводили по нескольку дней в ожидании цели. Он смочил руку, прошелся по модулю, определяя, где дует, потом раздобыл жидкий герметик и загерметизировал дыры. Потом принялся за оружие – хоть его чистили перед отъездом, все равно надо было снять с него лишнюю смазку и проверить, как оно перенесло дорогу. Обязательно пристрелять – но это потом.
Нули вошел, когда офицер Мартинсон заканчивал возиться с их новой игрушкой – «Barrett M107» c комбинацией ночного и оптического прицела и глушителем AAC CYCLOPS. Эта винтовка как нельзя лучше подходила для самой опасной работы, которая им выпадала, – для охоты за вражескими снайперами.
– Ну?
– Это он.
Мартинсон покачал головой.
– Забудь. Раз и навсегда.
– Черт возьми, это точно он!
– Откуда ты знаешь?
– Я чувствую...
Уоррент-офицер не знал, что сказать – и в конечном итоге не сказал ничего, знал – бесполезно. Уже пробовал.
– Есть что-то полезное?
– Нет. Но это неважно.
– Собираешься дать сигнал?
– Да...
– Лучше бы ты был не прав.
– Почему?
– Потому что, если ты прав – кому-то из нас скоро прострелят задницу...
Нули внимательно смотрел на напарника.
– Если хочешь – я пойду один.
– Да куда тебе – одному...
– Это верно...

Ночь
Луганск

На город опускался туман. Белая мгла, скрывающая истерзанный боями город и позволяющая забыть. Забыть боль, ужас, страх. Забыть все то, что ты уже совершил, и не думать о том, что еще тебе придется совершить. Забыть о том, какую цену ты уже заплатил – и не думать о том, какую цену ты еще заплатишь, хотя, кажется – что тяжелее уплаченного ничего нет, что на это – можно купить все богатства мира.
Забыть...
Самым опасным было – ночное патрулирование. Комендантский час... тени на улицах израненного, с честью погибшего в бою города. Крысы... ночью у крыс было настоящее пиршество, потому что завалы еще не разобрали, а людей на улицах почти не было. Крысы – извечные спутницы беды...
Им дали «Хаммер», старый, из тех, что американская армия раздает по программе «Вооружи и обучи», небронированный... ну да ничего, повесим броники на дверцы, не впервой. А вот пулемет был солидным – «Браунинг М2», к которому патронов было – всего две коробки и с которым мало кто умел обращаться. К пулемету поставили что-то типа охотничьего фонаря-прожектора, чтобы освещать развалины. Второй машиной был «УАЗ», старый, оставшийся чуть ли не с советских времен, милицейский, с которого срезали верх. На патрулирование шли целым отделением, еле втиснувшись в две машины – в «Хаммер», кстати, влезло меньше людей, чем в «УАЗ», он только с виду большой – на самом деле в салоне трансмиссионный отсек полметра шириной, не насидишься. С ними пошел и польский офицер, поручик, любимым выражением которого была «курва блядна». Его так и звали за глаза – курва блядна.
Кто был в патруле? Те, кто остался в украинской армии. Армию раскололи – как и страну – еще до того, как началось. Уже в десятом году стало понятно, что страна – банкрот, правительство «помаранчевых» за несколько лет своего правления довело страну до ручки. Мост между Востоком и Западом, исконная роль Украины, на которой можно было не только выживать, но и жить, и неплохо жить, – прокладывался не поперек реки, а вдоль, людей раскалывали, харкали в самое святое, теребили самые болезненные темы – УНА-УНСО, голодомор. Ищенко был из тех людей, которым неймется, которые имеют свою теорию и с гордостью несут ее людям, не видя, что все вокруг крутят пальцем у виска, они то открывают крышку гроба, то вколачивают в нее последний гвоздь. В отличие от Ищенко, «леди Ю» была умной, хитрой, «прохаванной» дамой, она не верила ни во что: ни в бога, ни в черта, ни в Россию, ни в голодомор, и делала свои делишки, умудряясь перекрашиваться так, как это нужно согласно требованиям момента. В десятом до кресла президента она не дотянулась совсем немного, сразу после этого «помаранчевые» ушли в оппозицию, весомость их нападкам на власть придавало то, что отношения были уже испорчены, и кредиты уже получены и проедены (а то и разворованы) – а вот возвращать нечем. Потому что кризис, и Украина подошла к нему совершенно не в лучшем виде, без запасов, скопленных на черный день, отягощенная немыслимыми обязательствами, как международными, так и социальными. Нарушить некий «социальный контракт», заключенный еще предыдущим правительством – новое правительство не могло, хотя и исполнять популистские обещания тоже было невозможно – дело просто закончилось бы еще одним Майданом. Попытались повысить налоги... безуспешно, это была не Россия, люди уже почувствовали вкус к уличной власти, вышли – с конкретными требованиями, организовались очень быстро, их поддержали в Раде, «леди Ю» всегда была за любой кипеж, кроме голодовки. Начали резать дотации регионам, под удар в этом случае попали самые дотационные – западная, исторически самая промышленно неразвитая часть Украины, там в основном был только легпром, разваленный капитально ради китайского шмурдяка. Полыхнуло – практически сразу и пошло по нарастающей. Без вариантов. Моментально возник «чехословацкий вариант» – раздел страны, только каждая из сторон видела его по-разному. Восток – отделить запад Украины, бывшие польские и австро-венгерские земли, Запад – отделить бывшие части России, переданные в Украину Лениным, почему-то оставить за собой Крым и мало того – потребовать мифическую, неизвестно с какого перепугу взявшуюся компенсацию с Востока Украины. Или с России – как выкуп за приобретение исконно русских территорий... «помаранчевые» никогда ни перед чем не останавливались, даже перед торговлей собственной страной, торговлей Родиной. Обсуждение подобного вопроса в Раде сорвалось в обструкцию и рукоприкладство, выплеснулось на улицы, где ждала своего часа раздраженная толпа. Первый мятеж – мятеж двенадцатого года – удалось подавить, но проблемы не были решены, они были загнаны внутрь, обострены до предела. Пролитая на Банковской и на Крещатике кровь стала водоразделом, после которого примирение уже не было возможным. Добытый дубинками, пулями и водометами мир продержался меньше двух лет, соседи решили «оказать помощь», бандеровцы – эту помощь приняли точно так же, как до этого приняли помощь от Адольфа Гитлера. Львовский путч оуновцев перерос в гражданскую войну.
Армия – нищая, издерганная – раскололась практически сразу. Процентов двадцать перешли на сторону восточников, это была не их страна, их страной была даже не Россия – их страной был СССР, где люди жили все вместе и мирно; примерно третья часть дезертировала, кто бросив оружие, кто оставив его себе. Остальная половина армии, в основном люди, которые родились уже в независимой Украине и не знали, как можно жить в мире, – остались верными присяге. Часть потом разбежалась и дезертировала после столкновений с русской армией и наспех сколачиваемыми милиционными ополчениями восточников... был случай, когда сдался целый полк... распустили по домам, русские не воевать шли, да и что делать с этими придурками, которым и тридцати-то нет... разве что выпороть. Потом – ситуация переменилась, и резко.
А они остались. Они – это те, кто все-таки верил в Украину. А может – и те, кто просто остался верен присяге. А может – и те, кто думал, что ради единства страны можно принять и поляков, европейские силы сделают свое дело и уйдут, они же не империалисты – оккупанты – фашисты, как русские, верно? Да и кроме того – Украина все равно стремилась вступить не в Россию, а в ЕС, ведь так? Много разных было.
Как бы то ни были – они ехали по улицам убитого города, и у них были свои задачи...
– Не видно ни х... – раздраженно сказал старший, сидящий в «Хаммере».
– Педератам-то как раз все видно... – пошутил водитель, молодой совсем пацан, не армейский, а просто прибился к воинской части от бескормицы.
– Заткнулись все! – резко ответил командир. – Смотреть по сторонам!
Нервы – после штурма города, закончившегося в Польше днем общенационального траура, – были у всех на пределе.
– Э, а это что там такое?
– Э, Ярик... кто там! Свети влево!
Луч света вырвал из темноты машину, покоцанный «УАЗ» с надписью «полиция» на борту. Возле машины был вооруженный автоматом человек.
– Че за... А ну, стой!
Поляк – у него был хороший ночной прицел на его автомате – осмотрелся.
– О’кей, – сказал он интернациональное слово, понятное всем.
– Это полиция.
– Олесь, давай ближе. Так... стоп. Досмотровая группа – вперед!
Человек с автоматом спокойно смотрел на настороженно подходящих к нему военных, у него была повязка на рукаве, точно такую же носили люди из военных комендатур.
– Ты кто такой?
– А кто спрашивает? – отозвался человек.
Человек был среднего роста. На вид – между сорока и пятьюдесятью. Вел он себя как человек, имеющий право здесь находиться.
– Майор Грицюк, ваши документы! – представился старший патруля.
– Майор... – с насмешкой сказал человек, – званье то успел обмыть?
Это был удар, и удар достиг цели. Когда армия начала разваливаться – на местах остались в основном рядовой и младший офицерский состав, самые молодые, родившиеся уже в независимой Украине. Звания присваивали через шаг, через два... у кого и через три.
– Попрошу документы предъявить! – набычился «майор», который месяц назад был всего лишь старшим лейтенантом.
Человек полез в карман, и майор, а также и остальные заметно напряглись. Но человек просто достал карточку и протянул ее майору.
Карточка – наподобие банковской, памятуя опыт Ирака, поляки (видимо, заранее подготовились) провернули большую работу по организации учета как населения, так и немедленному становлению комендатур, с выдачей документов нового, единого образца. В Ираке с этим был хаос, и это в немалой степени обусловило все то, что случилось там потом. Кроме того – в Ираке не принимали на работу «бывших» – бывших полицейских, бывших военных – поляки извлекли урок и из этого. Правда, Украина была не Ираком, а русские – не иракцами...
Специального сканера, чтобы считывать информацию – у этого патруля не было, сломался, а может, специально кто сломал, саботаж здесь цвел пышным цветом. Тем не менее – на документе были данные, была фотография, и документ казался подлинным.
Военный вернул документ.
– Что вы здесь делаете?
– А с какой стати я должен отчитываться всего лишь майору, дитынко?
Слово «майору» незнакомец произнес с явной иронией, желая оскорбить новоиспеченного майора сичевых стрельцов.
– Мы патрулируем сектор и обязаны проверять документы!
– Тогда, может быть, окажете нам помощь? Вон там вон, поступил сигнал, видели подозрительных лиц. Возможно – снайперов. Поможете проверить?
Из темноты – странно, но никто так и не заметил этого человека – шагнул еще один, в такой же форме, на автомате у него был прицел «день-ночь» русской фирмы «Дедал» – но это ничего не значило, их в США продавали в большом количестве, по соотношению цена-качество одни из лучших.
– Э...
Майору совершенно не хотелось лезть в развалины, но человек повелительно махнул рукой – и им ничего не оставалось, кроме как идти за ними...

* * *

Когда-то тут был дом. Потом – огневая точка, готовились к обороне те, кто насмотрелся на подобные укрепления в Грозном. Подорванные лестничные пролеты, сквозные дыры в стенах, в межэтажных перекрытиях с тросами, чтобы можно было свободно перемещаться из комнаты в комнату, с этажа на этаж. Чтобы взять этот квартал – потребовалось вмешательство «GROM», десантников аэромобильной бригады Войска Польского тут разбили. Естественно, долбали и с самолетов...
Битый кирпич хрустел под ногами, польский «наблюдатель» нервничал, просматривал то одну сторону, то другую через свой прицел. Комендантские вели себя на удивление хладнокровно, у того, который говорил с ними, был монокуляр ночного видения, крепившийся на кронштейне на каске, американский, достаточно дорогой.
– Осторожно. Растяжка. Мы ее не сняли.
Поляк включил фонарик.
– Нет! Выключи! Ты что, пан, совсем дурак?
– Что такое?
– Снайпер выстрелит через окно на свет! Выключи.
Немного поразмыслив, польский жолнер выключил фонарик, решив, что лучше упасть и расквасить нос, чем если пуля расквасит тебе всю голову...
Пахло почему-то дерьмом... видимо, канализацию прорвало, и в подвале теперь был потоп из канализационных труб.
– Вот. Дальше мы не проходили.
– А зачем вы вышли к машине, панове? – подозрительно спросил поляк.
– Потому что подкрепления ждали, пан, – ответил комендантский, – может быть, вы и есть это подкрепление.
– Нет... нет. Нам не сообщали.
– Все равно – дом надо прочесать. Пан жолнер, принимай командование.
– Да... да. Ты и ты... Проверяем.
Пан жолнер немного владел языком, который у него был чем-то средним между русским и украинским. В Польше до сих пор оставалось много из тех, кто владел русским, в конце концов, раньше его учили в школе как обязательный...
Выйдя на четвертый этаж, второй огляделся, чтобы никто не подслушал – затем обратился к первому.
– Делаем?
– Зачем? – первый пожал плечами. – Дураки, они и есть дураки.
Разговор прервал хлопок взрыва и мучительный крик.
– У... матка боска...
– Это ты фотоэлемент поставил?
Второй пожал плечами.
– Дураки...

Луганск
На следующий день

– Паны... я категорически возражаю против этого!
Американцы переглянулись.
– Пан генерал бригады, мы даем вам рекомендации, которые вы можете выполнять, а можете – и не выполнять. Но в таком случае – мы просто сворачиваемся и уезжаем домой.
Генерал бригады Юзеф Замойский, худощавый, с нездоровым цветом лица и бородкой «а-ля Ришелье», вспыхнул негодованием и только усилием воли сдержал ругательство. Посмотрел на полковника – но тот с преувеличенным вниманием рассматривал карту.
– Это... недопустимо, – поляк помолчал, подбирая нужное слово, – неприемлемо!
Ганнери-сержант Нули пожал плечами.
– Я же не говорю о том, что вы должны снять всю охрану, и пусть ваш пан Бачинский идет по главной улице города в ожидании, пока его пристрелят. Вы можете предпринимать любые меры охраны... в конце концов, это ваша работа.
– Мы не вправе рисковать жизнью пана Бачинского. Это исключено, – отрезал генерал бригады.
– Быть может, об этом стоит спросить самого пана Бачинского? – как бы между делом вставил реплику полковник Свифт.
Генерал резко повернулся к нему.
– И вы туда же, пан полковник!
– Это просто мысли вслух. Если это ваша земля – почему вы боитесь визита сюда вашего президента?
– Мы...
– О да, пан генерал бригады. Вы просто выполняете миротворческую операцию.
– Пся крев! – Генерал бригады Замойский стукнул кулаком по столу и вышел, не сказав больше наглым американцам ни слова.
Американцы переглянулись.
– Сэр? – вопросительно посмотрел на старшего по званию ганнери-сержант.
Свифт усмехнулся.
– Дело сделано. Эти поляки... они наглецы, но в них есть... гонор.
– Гонор, сэр?
– Это такое слово. Гневливость, стремление к показушности, безрассудность, бравада. Это сильно схоже с одним из смертных грехов в понимании церкви, с гордыней. Они все тут такие, и их президент не исключение. Он при-едет. Информация уже передана, они не смогут не клюнуть.
Нули кивнул.
– Ваш план?
– Все просто, сэр. Надо заставить их действовать на наших условиях. А это – очень жирная приманка. Он не сможет не клюнуть. И тогда мы его уберем.
Свифт кивнул.
– Лучше бы вам сделать это, парни. Иначе этот снайпер доведет нас до безумия...
– Сделаем, – ганнери-сержант протянул полковнику записку, – вот это нужно доставить сюда, и как можно быстрее...

На следующий день

– Ерунда... – первый откинулся на неудобном, продавленном дерматиновом сиденье «УАЗа», закрыл глаза.
– Но почему?! – второй, корректировщик огня, был более молодым, кроме того – в этой войне у него были свои личные счеты с поляками. – Этот Бачинский?
– Дурак ты. Это ловушка.
– Мы должны...
– Никому и ничего мы не должны. Ты что, еще ничего не понял? Этот Бачинский – он не фигура, он пешка, не более того. Завалить его – придет другой. Поляки выбрали его не просто так, Бачинский – это поляки. Он – всего лишь один из них.
– Тогда зачем мы здесь?
– Затем, что никому не нравится умирать. Рано или поздно поляки похоронят пятитысячного убитого в этой войне. Потом десятитысячного. Потом – двадцатитысячного. Потом им это надоест. Чем больше гробов – тем короче война.
Первый зевнул.
– Смени меня. Я посплю...

Луганск
02 апреля 2014 года

Вертолет Польского правительственного авиаотряда, с позывным «Ожел-один», бронированный «Евро-Сикорский» девяносто второй модели, произведенный в Свиднике, заходил на посадку по широкой дуге – президент Бачинский приказал ее заложить над городом, чтобы своими глазами посмотреть, что там происходит, – эскортируемый двумя ощетинившимися ракетами «Ми-24» польских ВВС, готовых подавить любую огневую точку. Пилота, а заодно и старшего группы безопасности, отвечавшего за жизнь президента в зоне вооруженного конфликта – пробрало холодным потом, когда «первый» приказал совершить круг над городом. В городе и окрестностях все еще оставались группы бандитов, у них на во-оружении были в том числе и ПЗРК – но все знали, что представляет собой первый. Ему надо было осмотреть город сверху, сделать круг над ним точно так же, как раньше польским рыцарям надо был въехать на белой лошади в покоренный город. Это был символ, понимаете, символ того, что город – взят. За прошедший год у «первого» сменилось два начальника охраны – один, не выдержав, написал рапорт сам, еще одного потребовал убрать сам «первый». Оба – за то, что не рекомендовали «первому» делать что-то. У охраны и у прикрепленного, тем более такого, как глава государства, – отношения очень сложные, глава государства должен был слушаться прикрепленных ради своего же блага, тем более если они находятся на «красной территории». Но если «первый» – холерик и упивается властью...
Пример погибшего брата, который приказал сажать самолет в густом тумане – «первого» так ничему и не научил.
– Наш флаг, флаг нашего жолнерства! – Первый приник к иллюминатору. – Видите, наш флаг! Слава Иезусу! Польша!
И захлопал руками, как ребенок...
Как ребенок... 
Братья-близнецы Лех и Ярослав Бачинские выросли еще в той, старой Польше, Польше, находившейся под гнетом москалей – по крайней мере, именно так объяснял им в школе учитель истории, бывший членом движения «Солидарность». Отец был офицером Войска Польского, мать – интеллигентом, отец участвовал в варшавском восстании сорок четвертого года – поспешном, глупо задуманном и потерпевшем поражение. Нетрудно догадаться – какие были настроения в семье. Возможно, если бы Лех и Ярослав были постарше или у них был бы вменяемый, разумный отец – он рассказал бы им, как «клятые москали» помогали восстанавливать Польшу после того, как по ней прокатилась Вторая мировая война, как строили и запускали заводы, как восстанавливали разрушенные города, как восстанавливали сельское хозяйство. Но, увы, Леху и Ярославу этого никто не рассказал.
Брожение в Польше было всегда, ничего не менял и Варшавский договор – название «Варшавский» было чем-то вроде злой насмешки, потому что поляки никогда, в сущности, не принадлежали к Восточному блоку, хотя пользовались всеми преимуществами нахождения в нем. В отличие от чехов, румын и венгров, они не стали делать ставку на промышленность, не стали форсированно индустриализировать страну и больше отдавали внимания сельскому хозяйству. Но в результате получилось то, что соседние страны все больше и больше стали уходить в отрыв по уровню жизни – ЧССР, ГДР, ВССР – везде, где развивалась промышленность, уровень жизни повышался быстрее. Поляки, вместо того чтобы сделать правильные выводы, – сделали неправильные и начали занимать деньги, чтобы жить на заемные, став единственной страной социалистического лагеря, живущей не по средствам и подсевшей на кредитную иглу. В Кремле, вместо того чтобы сделать выводы и подкорректировать курс младшего брата, – решили тянуть до последнего, опасаясь неприятностей. Пражская весна 1968 года испугала Брежнева и других советских руководителей намного больше, чем это было принято считать, и теперь они предпочитали не вмешиваться даже там, где это было нужно, по принципу «не тронь лихо, пока тихо». А было и в самом деле лихо – поляки были истовыми католиками, ксендзу верили больше, чем местному партийному руководителю, и привыкли жить на незаработанное. Опасное сочетание, но тогда этого не хотели видеть.
Развязка наступила в начале восьмидесятых. В Польше шло брожение – жить в долг вечно было нельзя, и новые кредиты никто Польше не давал, а вот старые надо было платить, и проценты по ним – тоже, берешь ведь чужие и на время, а отдаешь свои и навсегда. В итоге – привычные уже западные товары исчезали с полок, а вместе с ними и свои тоже, бюджет не сходился, правительство занималось говорильней, а люди, ощутившие падение уровня жизни, – начинали волноваться. Еще больше волнения добавило то, что новый Папа – Иоанн Павел Второй – был бывшим польским ксендзом.
В этот момент Рейган нанес удар – бил он по СССР, но опосредованно – через Польшу. Польше не только не продлили кредиты, но и потребовали вернуть то, что было взято, примерно двадцать миллиардов долларов. Одновременно – агентура ЦРУ, действуя через католическое духовенство, начала раскачивать страну, активизировалась интеллигенция и «Солидарность». Запахло угрозой вторжения.
В этот момент власть в стране взял генерал Войцех Ярузельский, один из самых достойных польских руководителей, какие когда-либо были у Польши. Армия навела порядок, арестовала зачинщиков беспорядков, различных кликушествующих – но генерал Ярузельский не разрешил ни пыток, ни расстрелов – возможно, за это его стали потом судить. Но это знают все – а вот то, что СССР погасил долг Польши, все двадцать миллиардов, почти полностью исчерпав запасы валюты (не золота, а именно валюты), – вот этого не знает никто. А стоило бы.
Как раз на это время пришлась молодость братьев-близнецов Бачинских. Они вращались в среде интеллигентов, маленькими еще снимались в фильмах – можно представить, какая у них была политическая позиция, которую они приняли как раз на этих интеллигентских посиделках. Активно участвовали в работе «Солидарности», в числе прочих были посажены Ярузельским в тюрьму. Ненависть к москалям, к Ярузельскому, к спецслужбам – недаром, придя к власти, первым делом они раскрыли архивы спецслужб всем желающим, фактически разрушив польскую разведку. Лех Валенса, первый президент Польши, был все-таки рабочим-электриком, организатором и профсоюзником – поэтому, когда его спросили, как он оценивает братьев Бачинских, он сказал – идиоты. Надо, кстати, отметить, что ни Лех, ни Ярослав, защищая права рабочих, сами ни дня рабочими не проработали: один в конечном итоге стал доктором медицины, второй – доктором права. Тем не менее – они считали, что имеют право говорить от имени рабочих так, как говорит электрик Лех Валенса.
Новая Польша – впервые Польша образовалась без большой крови, просто люди захотели независимости и получили ее – братьев Бачинских не радовала. Польша была маленькой, она и близко не была похожа на грозную Речь Посполитую, павшую в битвах в семнадцатом веке. Того, что это была одна из крупнейших стран Европы, что она имела искусственно созданный за счет германских земель выход к Балтийскому морю – братьев Бачинских не устраивало. И – не только их. В Польше всегда было полно разного рода реваншистов, ситуация была чем-то похожа на ситуацию во времена Второй Речи Посполитой – и они, в отличие от других стран, постоянно присутствовали в политическом мейнстриме, маргиналами не считались. Конечно, в открытую территориальные претензии никому не заявлялись – но карты с изображениями Четвертой Речи Посполитой публиковались и в блаженные «докризисные» нулевые годы.
После политического банкротства партий правого фланга – а партийный процесс в Польше шел очень бурно – братья Лех и Ярослав Бачинские зарегистрировали свою партию, «Справедливость». Лозунги взяли самые что ни на есть популистские – возвращение к христианским ценностям, экономические реформы, стремление к равенству и социальной справедливости. Под этими лозунгами им удалось пройти в парламент и стать ведущей партией страны, потом выиграть и президентские выборы. Брат Лех стал президентом, брат Ярослав – премьер-министром страны.
Уже тогда – братья Ярослав и Лех встали на путь, который вел их к Четвертой Речи Посполитой – хотя тогда это никто не понял. Путь был прост. Первое – Польша должна была стать основной союзницей США в Европе, заменив тем самым Германию. Второе – Польша должна была любой ценой, несмотря на финансовые проблемы, иметь сильную, хорошо оснащенную и, самое главное, – обкатанную в горячих точках армию. Третье – Польша должна была аккуратно и целенаправленно вести работу по дестабилизации тех стран, которые она в будущем видела своей добычей, – это, прежде всего, Украина и Белоруссия. Четвертое – Польша должна была вести целенаправленную работу по сплочению народа на христианско-националистической платформе и постоянно поддерживать в повестке дня, пусть неявно, вопрос об исторических несправедливостях. Пусть это был не территориальный вопрос, его ставить было пока рано, в конце концов, в Евросоюз не принимали страны, имеющие территориальные претензии друг к другу, – но общее ощущение исторической несправедливости по отношению к Польше должно было постоянно присутствовать в повестке дня. Поэтому-то не прекращалось педалирование самой спорной темы – Катыньской трагедии, она была хороша еще и тем, что в будущем позволяла выставить территориальные претензии самой России. Пока что братья не замахивались на Россию, страх все еще жил в них – но в подкорке, в самых дальних уголках сознания – мыслишки уже копошились...
Практически все – удалось реализовать. Войско Польское и так активно участвовало в любых миротворческих операциях, Польша вступила в НАТО – но, начиная с иракской кампании, не поддержанной Европой – впервые Польша стала основным союзником США в регионе. Германия, Франция, Испания – мало кто из старых европейских стран поддержал американское вторжение в Ирак; Германия и Франция наотрез отказались выделить какие-либо воинские контингенты. Польша выделила такое количество войск – по сути, усиленную мотострелковую бригаду, – что ей единственной достался не сектор, а целая зона ответственности. То же самое в Афганистане – поляки одни из немногих послали туда войска по первому же предложению США, послали их в достаточном количестве и без каких-либо ограничений по использованию в реальных боевых операциях.
Всю вторую половину десятых – шло интенсивное перевооружение польской армии по стандартам НАТО и в соответствии с требованиями, предъявляемыми современной войной. Польша закупила современные истребители «F16», получила от Германии танки «Леопард» – но дело этим не ограничивалось. Умные люди уже тогда замечали, что Польша, не слишком-то сильная в военном и финансовом отношении страна, стремится импортировать не во-оружение – а технологии его производства. Пистолет «Вальтер П-99» стал производиться на фабрике «Радом», бронетранспортер «Сису» – его не закупили у финнов, а поставили в Польше на производство, танки «Т-72» модернизировали с помощью Израиля и частично самостоятельно, сохранили производство армейских грузовых автомобилей, разработали несколько современных MRAP, едва ли не дальше всех продвинулись в области приведения автомата Калашникова к стандартам НАТО, разработали собственные снайперские винтовки, артиллерийские системы. Польше удалось не только сохранить производство вертолетов – фирма «Сикорский» перенесла в Польшу на завод «Свидник» сборку всей номенклатуры боевых вертолетов в экспортных модификациях! Любой мало-мальски грамотный аналитик скажет, что это означает – страна готовится к войне.
Дестабилизировать Белоруссию не удавалось, там они столкнулись со страной, президент которой не играл по правилам цивилизованного мира, не стеснялся применять силу и более того – создал одну из сильнейших армий Европы. А вот на Украине произошло все как нельзя лучше. Последний президент, играющий относительно самостоятельную игру – Леонид Кучма, – был вынужден уйти с политической сцены, и на его место встал пришедший к власти незаконным путем президент Ищенко, связанный с польскими и американскими околоправительственными кругами. Нет, он не был агентом или осведомителем иностранной разведки, просто его держали на крючке некоторые «независимые» фонды, имеющие вполне конкретные интересы. После первого срока Ищенко был вынужден уйти, но дело свое черное он сделал – страна была дестабилизирована, расколота по национальному и политическому признаку, основные чисто украинские, вменяемые политические партии были дискредитированы, и в политический мейнстрим вошли опасные маргиналы. Тогда же, после майдана – впервые был поднят вопрос о территориальном размежевании.
В десятом году братьев постиг удар, и удар был сильным. Брат Лех, остающийся президентом Польши, летел на поминальные мероприятия в Катынь, и при заходе на посадку под Смоленском его самолет потерпел катастрофу. Все, кто находился на борту – погибли. Возможно, это было первое предупреждение от Иезуса, к которому так любят апеллировать поляки... не стоит долго смотреть в бездну, потому что бездна станет смотреть на тебя. Тем не менее – кости были брошены, карты легли на сукно, и сдать их назад было уже невозможно...
В конце тринадцатого года, пользуясь волной недовольства населения, в Верховной раде встал вопрос об импичменте президенту Украины. К этому времени экономическая ситуация на Украине ухудшилась уже настолько, что задерживали не только пенсии, но и денежное довольствие военнослужащим, и заработную плату государственным служащим. Высокие налоги при лежащей на боку экономике уводили предпринимателей из легального сектора экономики в теневой, налоги, кто мог не платить – те и не платили, и налоговое бремя для тех, кто честно налоги платил – становилось невыносимым. Брожение на западе Украины, умело подогреваемое, к тому времени переросло в открытый сепаратизм, на многотысячных митингах звучали призывы то отделиться к чертовой матери, то идти в поход на Киев. В этих митингах было кому участвовать – многие страны закрылись, изменили миграционную политику – и заробитчане, гастарбайтеры без гражданства, были вынуждены вернуться на родину. Сокращение дотаций из бюджета и оскудевание потока финансовых переводов на родину сделали ситуацию крайне взрывоопасной, по уровню благосостояния люди вернулись в начало девяностых. В то же время восточные регионы, понимая, что украинский бюджет получает налоги от них, промышленного региона, и перераспределяет их в пользу отсталого и пасионарного запада, – перешли на свою политику: местные власти закрывали глаза на налоговые махинации крупных, мелких, средних предприятий, а те добровольно-принудительно платили в фонды развития краев и областей при местных администрациях. Деньги эти частично расходовались на нужды областей, а частично – перекочевывали в карманы местных чиновников, и даже не в карманы, а на швейцарские счета. Создалась параллельная система бюджетирования, и это фактически был раскол. Президент же, избранный Востоком, просто не мог пойти против восточных элит, это был вопрос выживания – для Запада он как был врагом, так бы им и остался, а вот на Востоке он поддержку бы потерял.
Процесс импичмента возглавил бывший председатель Верховной рады Евгений Ющенюк, молодой и довольно харизматичный политик, которого все считали вторым Ищенко. Он имел поддержку на Западе, среди маргиналов, и умел завести толпу не хуже, чем «леди Ю». Единственной его проблемой было то, что в нем была еврейская кровь.
Президент, не дожидаясь удара, нанес удар первым – «почти законно» распустил Верховную раду и назначил досрочные выборы. Как ни странно – Ющенюк призвал своих сторонников готовиться к выборам, ему эти выборы были нужнее, чем любому другому политику на Украине, потому что его блоку «За Украину», спешно сколоченному и с неопределенной политической ориентацией, но привлекательными лозунгами, – многие отдавали победу. Украинцам, измотанным, издерганным, озлобленным, надоело тасовать одну и ту же замусоленную политическую колоду, а Ющенюк и те, кто шел с ним – были молодыми и решительными. Основной электорат их был, конечно, на Западе, а восточные элиты, понимая, чем им грозит прорыв во власть Ющенюка, – уже готовились к сепаратистскому отделению востока Украины. Неспокойно было и в Крыму.
В этот момент Евгений Ющенюк был убит.
Ситуация, подобная этой, в Украине уже проигрывалась – с печально знаменитым «делом Гонгадзе», которое так толком и не раскрыли, – но это было уже не дело Гонгадзе, это была атомная бомба. Никому не было так выгодно убийство Ющенюка перед выборами, как действующему президенту, а убийство политика-еврея заставило взвыть сионистские организации во всем мире. При такой накаленной ситуации в обществе ни о каком нормальном полицейском расследовании убийства – а сведущие люди указывали на финансовую нечистоплотность Ющенюка и готовность его взять деньги у любых бандитов – речи быть не могло. Люди просто не поверили бы результатам нормального, профессионального полицейского расследования, правду знали уже все – ту, какую им было нужно. Понимая складывающуюся ситуацию, президент при первых же многотысячных митингах и уже погромах во Львове приказал задействовать «Беркут» – но «Беркут» был просто смят во Львове, у митингующих неизвестно откуда появилось большое количество автоматического оружия, и митинг перерос в то, что потом назвали «Львовский путч оуновцев». Поразительно быстро люди организовались в боевые формирования милиционного типа, как потом говорили – в них платили долларами и платили больше, чем на любой другой работе, сразу у этой милиции появилось и оружие. Министр обороны отказался выполнить приказ о подавлении вооруженного мятежа – возможно, потому, что понимал – армия уже не выполнит его. Начались перестрелки и в Киеве – ночные перестрелки, нападения, грабежи и погромы. Президент, понимая, что власть ускользает из рук, не выдержал – бежал на вертолете в Харьков, оттуда – в Ростов-на-Дону. Восток же, понимая, что происходит, в эти дни объявил о своей независимости и о создании нового конфедеративного государства Восточная Украина. Находясь в Харькове, президент (все еще действующий, никто не отстранял его от власти), возможно, под давлением, подписал обращение к правительству России с призывом ввести на территорию Украины миротворческие войска. В то же время оуновцы, являясь властью незаконной, по сути, бандой мятежников – обратились к ряду восточноевропейских стран и к США с призывом защитить демократию в Украине. Все это почти один в один напоминало события в Ливии – только на сей раз речь шла о крупнейшей, если не считать Россию, стране Европы. Так начиналась война...
Какова была роль Польши во всем в этом? Об этом знали только братья и очень-очень узкий круг лиц в польском военном руководстве, входящий в незаконную организацию «Ожел Бялый» – Белый Орел, ставящей себе целью создание Четвертой Речи Посполитой. И даже не все люди в самой организации знали – Четвертая Речь Посполитая должна была включать территории до Уральских гор, то есть после нападения на Украину Польша планировала создать соответствующую ситуацию и напасть на Россию.
Сейчас президент Польши Бачинский прибыл на землю Восточной Украины для того, чтобы насладиться триумфом, триумфом победителя. Никто не мог этого сделать, никто не мог этого даже предположить – а он это сделал. Третья Речь Посполитая была восстановлена почти что в границах семнадцатого века, некоторые потери в Беларусии и Литве компенсировались бывшими германскими землями, в том числе прямым выходом на Балтику, и русскими землями. Причем наиболее промышленно развитыми частями – Восточной Украиной. И это был не конец – это было только начало...
Красный ковер на месте приземления вертолета постелили прямо в грязь, убрать толком не убрались – да и как убраться в начале весны, сырой и промозглой. Вместо оркестра – тут было не до оркестров – магнитофон, как только президент появился на короткой лесенке вертолета – грянул так называемую «Мазурку Домбровского» – государственный гимн Польши, в котором были слова «Еще Польска не сгинела». Громовцы, переброшенные сюда из Варшавы и из Киева, и бойцы спецподразделения «Бюро государственной охраны» с автоматами наготове окружили вертолет и создали живой коридор до нескольких армейских бронированных внедорожников и бронетранспортеров, которые должны были составить кортеж президента Польши.
В этот момент в центре Луганска происходили куда более интересные события – здесь решалось, уедет ли президент Польши из Луганска живым...

* * *

Снайпер, занимая должность в местной комендатуре – в нее включили местных полицейских, принесших присягу верности оккупационной администрации, – был сильно загружен официальными делами. Местные полицаи отвечали за второй, внешний круг оцепления, в первом были только поляки, а вот во втором – кого только не было: и бандеровцы, и полицаи, и только формируемые сичевые стрельцы. Ему выделили зону ответственности, и он сейчас проверял посты, потому что ко всем делам привык относиться ответственно. Даже к охране своих злейших врагов.
Подойдя к польской КШМ, он переговорил с назначенным ответственным за внешнюю зону оцепления полковником Бернацким, после чего отправился проверять посты. Президент, по данным мобильного штаба, уже приземлился – но конвой ожидает сигнала к отправлению от них.
На третьем посту вместо двоих, как и положено, – стоял только один боец, он притопывал на месте, чтобы согреться, и дул в сложенные ковшиком руки. Первый не понял, что произошло, он так замотался за последнюю неделю, что ему было уже ни до чего.
– Где твой напарник? – строго спросил он молодого, жалко выглядящего полицая. – Пошел за горилкой?
– Та ни, пан майор! – ответил полицай. – У него живот прихватило. Вин облегчиться немного отошел.
– Давно?
– Та ни...
Внезапно майор понял, кто  должен был стоять на этом месте.
– Куда он пошел?
– Туда, пан майор...
Майор глянул в сторону, указанную полицаем, – сразу понял, откуда может вестись огонь. Дальность – примерно полтора километра, но они уже стреляли и на такую. Верней, стрелял он, но... чтоб его... Убьют же!
А если... У него же военно-учетная специальность не снайпер, а...
– Бисовы дети... – выругался майор.
– Пан майор...
– Молчи. И стой здесь, что бы ни случилось!
Майор пошел в одну сторону. Потом, выругавшись, бросился в другую.

* * *

Снайперы заняли позиции еще ночью – но открывать их не спешили. Не время было. В одном высотном здании они установили систему TRAP – дистанционно-управляемую платформу, на которой была установлена снайперская винтовка пятидесятого калибра со специальным прицельным приспособлением, позволяющим получать шестидесятикратное увеличение. Эта система была слишком тяжелой и хрупкой, наведение на цель осуществлялось при помощи электромоторов, нужен был аккумулятор – но она позволяла вести наблюдение, не слишком опасаясь получить пулю. Они же – Нули и Мартинсон – заняли намного более худшую для стрельбы позицию, расположенную ниже и левее. У Нули был тот самый бесшумный «Барретт», у Мартинсона – автомат с глушителем, подзорная труба, пульт управления системой TRAP и рация. Большую часть времени Мартинсон уделял именно пульту управления, ганни Нули был достаточно опытен, чтобы обходиться без корректировщика огня, работать «соло». Пока ни тот ни другой ничего не видели...
– Наблюдаю пару ублюдков с винтовкой. Сектор один, – доложил Нули, – снять?
Мартинсон посмотрел через систему наведения TRAP.
– Не стоит. Это поляки.
У Нули на прицеле была термооптическая насадка, при холодной, промозглой погоде, как сейчас, она работала идеально – но была проблема: Нули не мог опознать, кто в прицеле: противник или нет. Для него все – белые силуэты на сером фоне. А Мартинсон при его шестидесятикратной подзорной трубе – опознать мог.
– Чертовы пшеки...
Поляки из контрснайперской группы заняли позицию, их почему-то было не двое, а трое. Одна снайперская винтовка «Волк» калибра .338, одна – «Тор» калибра .50 – тяжеленные, с плохой развесовкой дуры, сделанные в компоновке буллпап. И Нули, и Мартинсон стреляли из «Барретта» с такой компоновкой – и наотрез от него отказались, классическая винтовка и привычнее, и удобнее, пусть и длиннее.
– Какой сектор они пасут?
Мартинсон посмотрел в трубу, потом опять в TRAP.
– Наш.
– Вот ублюдки, так и...
Договоренность о распределении зон ответственности была достигнута в ходе совещания, поляков предупредили, что американские контрснайперы прикроют их. Поляки же, как всегда, поступили по своему разумению, это была вообще их национальная черта характера – договориться, а потом все равно сделать так, как им нужно.
– Они могут выстрелить в нас.
– У них что, нет карты? – усомнился Мартинсон.
– Они могут выстрелить в ответ на наш выстрел. Выходи на связь, пусть эти ублюдки делают свое дело, а не наше.
Мартинсон отвлекся от наблюдения, надел на голову гарнитуру рации.
– Красноногий-один, как слышишь, прием! Здесь Альфа!
– Альфа, принимаю громко и четко, прием!
– Красноногий, в секторе, левее от нас, группа друзей занимается не своим делом. Это примерно четыре один по квадрату. Вопрос – с ними можно выйти на связь, прием?
– Альфа, я попробую предупредить их. Поляки не слишком расположены к беседе, прием!
– Красноногий, достаточно просто предупредить их, чтобы они не стали стрелять по нам. Они не выглядят как люди, которые упустят возможность пальнуть, прием!
– Альфа, я попробую предупредить их. Сеанс связи через десять минут, прием!
– Красноногий, вас понял...
Мартинсон переполз обратно к пульту управления.
– Ну?
– Эти ублюдки не расположены к беседе.
– Тогда и мы будем пасти их сектор, если они пасут наш. Что там у нас?
– Ол, это же миля, не меньше!
– У нас нет выбора. Они оставили дыру в заборе... – ганнери-сержант перевел прицел своей винтовки на сектор и тут же резко спросил: – А это там у нас кто?

* * *

И больше нет ничего,
Все
Находится
В нас!
Виктор Цой 

Все находится в нас...
Наверное, все это и в самом деле глупо. Но разве те, кто бросался здесь со связками гранат на танки летом сорок первого, думали о том, что это глупо? Нет, они просто делали это, чтобы быть раскроенными пополам пулеметной очередью или исчезнуть в мимолетной ослепительной вспышке – но не дать пройти дальше топчущим твою землю стальным чудовищам. И своей смертью – они утверждали свое бессмертие.
Второй – и в самом деле был полицейским. Так получилось, что его семья, его родичи жили в Киеве, а сам он – пока что жил здесь, уехал на родину жены и жил здесь. Семьи у него больше не было. Жену и двоих детей он успел эвакуировать – и очень надеялся, что колонну, в которой они шли, не раздолбали с воздуха поляки – если американцы избегали подобных вещей, то поляки, мстя за свой страх, никогда не упускали возможность «по ошибке» уничтожить колонну беженцев. Сам он – остался мстить. Как мог.
По военно-учетной специальности Второй – был оператором ПТУР. В украинской армии. Когда он служил – еще не было такого развала, как сейчас, то был еще осколок Советской армии, стрельбы проводились регулярно, и готовили их основательно, вплоть до того, что они могли производить мелкий ремонт комплекса. Не то что сейчас – хорошо, если есть пара десятков выстрелов на тренажере. Конечно, все позабылось, но...
Первый сказал не лезть. Он уважал Первого, уважал истинным мужским, военным чувством уважения, как человека, у которого на счету уже не меньше семидесяти целей только здесь и бог знает сколько в других местах. Это была не земля Первого, он никогда здесь не жил – но мало кто сделал для свободы этих земель столько, сколько Первый. И все равно – он был неправ, когда говорил – не вмешиваться. Пусть земля горит под ногами у этих...
Он даже не подумал бы подозревать Первого в трусости, у него не было корректировщика, он работал сначала один, потом Вторым поставили его. Он видел Первого в бою и мог сказать про него, что он кто угодно – только не трус. Просто для Первого это было... ничего личного, только бизнес. Когда у него была возможность стрелять – он стрелял, не было – не стрелял. А вот для Второго – это было уже личное...
Переодевшись – он накинул на себя теплый, плотный ватник, ушанку, потому что при стрельбе из закрытого помещения обожжет и долбанет сильно, – Второй поднялся на последний этаж многоэтажки, в которой сейчас было не больше двух десятков семей – на последнем этаже была пустая квартира с вывороченной плитой балкона. Он ее присмотрел во время обхода, они как полицейские обходили многоэтажки, частный сектор, искали оружие, взрывчатку, схроны, фугасы. Сюда он наведывался несколько раз, немного привел все в порядок, врезал в дверь новый замок и запер ее на ключ – зачем взламывать, когда полно рядом квартир, которые настежь?
Вчера, использовав полицейскую машину, он перевез на нужное место его заначку – старый, но проверенный и исправный комплекс «Фагот» и два выстрела к нему. Его он берег на отход. На последнюю гастроль. Хотел подбить танк... а вот оно как вышло. Можно было подбить кое-что другое.
Войдя в квартиру, он запер за собой дверь. Потом подпер ее шкафом, который специально подтащил к прихожей, – теперь открыть квартиру было даже направленным взрывом сложно, если вообще возможно. В одной из стен была дыра, прикрытая листом фанеры, она вела не просто в соседнюю квартиру – а в квартиру, выход из которой был в соседнем подъезде. Так он попытается уйти, если его заблокируют здесь.
В ванной, подсвечивая себе фонариком и чертыхаясь, в груде мусора он раскопал несколько мешков. Наощупь начал собирать тяжеленную систему – тренога, выстрел, блок управления...
Огонь нужно открывать в самую последнюю минуту. У него времени будет совсем в обрез, но он точно знал, в какой машине будет президент. Поляки допустили оплошность – на этой машине они подвесили маленький флажок – миниатюрная копия президентского штандарта. Сами подставили себя под выстрел...
На окнах висели рваные, но все же занавески – лично повесил вчера и лично изгваздал, чтобы не казались новыми, только что повешенными – будет подозрительно. В комнате он лег на пол и начал подтаскивать комплекс на позицию.

* * *

– Где?
– Второй сектор. Девятиэтажка.
– Не наблюдаю.
– Дистанция... миля с четвертью... больше, миля и четыре!
– Черт...
Мартинсон просто не додумался «пробивать» такую дальность. Новейший термооптический прицел Texas Instruments работал на пределе возможностей...
– Наводи.
– Верхний этаж. Слева.
Мартинсон насиловал трекбол, шипя что-то про себя.
– Плохая видимость...
– Он там. Прикрыт тканью. Это снайперская позиция!
– Черт... Что-то вижу.
Прицел был на максимальном – но на таком расстоянии стоящий человек был в прицеле размером с ноготь большого пальца, а лежащий – и вовсе выглядел как еле заметная клякса...
– Он что, собирается стрелять?
– Нет, пригласить тебя на танец, – огрызнулся Нули, считая в уме поправки.
– У них нет оружия для стрельбы на такую дальность! Черт, мы сами не дотянемся!
– Наводи!
Отложенная гарнитура рации исходила многоголосьем команд – конвой, в котором был президент Польши, уже пошел.
– Может, передать цель полякам?
– Делаем сами! – Нули инстинктом понимал, что все идет кувырком, цель оказалась куда дальше, чем они предполагали, их винтовки не достанут такую цель – а русские что-то придумали. Сейчас их важно просто спугнуть оттуда... остальным они займутся потом. Если русским удастся убить президента Польши...
– Есть наведение...
– Огонь!
Мартинсон откинул небольшую крышечку и вдавил красную кнопку...

* * *

Второй не понял, что происходит. Американцы промахнулись – пуля ударила чуть ли не в полметре от него в стену, не пробила ее – при такой-то дальности было бы странно, если бы пробила. Он же – был поглощен наведением на цель – как только появится конвой, времени у него будет в обрез...

* * *

– Промах.
– Черт... ублюдки!
Изображение на экране мгновенно погасло.
– Эти ублюдки стреляют по нам!
Произошло то, чего опасался ганнери-сержант Нули – поляки засекли вспышку и, недолго думая, открыли огонь, повредив систему TRAP.
– Черт... Красноногий-один, это Альфа! Дружественный огонь, повторяю – дружественный огонь! Эти ублюдки стреляют по нам!
Ганни, видя первое попадание и примерно прикинув поправку – выстрелил второй раз, уже из своей винтовки. Пуля летела к цели примерно три секунды, и эти три секунды показались ему дольше, чем три часа. Но он смотрел в прицел, подставляясь под огонь поляков, – и увидел, как цель, маленькая белая клякса, вроде бы едва заметно дернулась.
Попадание? Нет? Как бы то ни было – на второй выстрел времени уже нет.
Он скатился со стола, на котором он занимал позицию – и вовремя, в противоположную от них стену ударила пуля.
– Красноногий-один, это Альфа! Обнаружена цель, дальность миля и четыре, второй сектор, мать вашу! Дружественный огонь, мы под огнем поляков!
Нули, согнувшись в три погибели, хлопнул напарника по плечу.
– Оставь. Валим.
– Там снайпер!
– Я его сделал! Бери автомат. Пошли!
Они выскочили из комнаты, в которой они занимали позицию, в то, что у русских называется холл, а у американцев – собачьей конурой, двоим тут было уже не разойтись. За спиной по стене снова хватило, как кувалдой, глухо и основательно, еще одна пуля вывалила кусок из стены.
– Эти ублюдки не унимаются!
– Черт, если они будут внизу – я просто кого-то пристрелю.
– Осторожнее!
Громко топая по лестнице, они ссыпались вниз, в подъезд и только тут перестроились. Мартинсон с бесшумным автоматом был впереди, Нули со своей винтовкой пятидесятого калибра шел вторым.
Выглядывая во двор, Мартинсон держал наготове автомат, но увидел только человека с автоматом и красно-белой повязкой на руке – такие раздали перед приездом этого пшековского лидера, так его...
– Чисто!
Они вышли из подъезда на улицу. Оба американца буквально кипели от злости.
– Эй, ты! – заорал Мартинсон поляку. – А ну иди сюда, козел! Какого хрена вы творите, чертовы ублюдки, а?!
Человек кивнул – и вдруг вскинул автомат.
– Контакт!
Мартинсон выкрикнул то, что он должен был выкрикнуть – но сделать ничего не успевал, неизвестный уже принял решение стрелять на поражение, а Мартинсон просто хотел набить этому поляку морду. Очередь из автомата Калашникова хлестнула по американцам, бронежилет не выдержал попаданий – и уоррент-офицера Мартинсона отбросило на шедшего вторым Нули, они оба повалились на землю. Мартинсон, уже мертвый, прикрыл Нули собой. Поляк бил из автомата метров с двадцати, не больше – но снайпер морской пехоты США ганнери-сержант Оливер Нули был не из тех, кого можно было так просто убить. Еще в падении он выпустил из рук винтовку и выхватил из кобуры «Глок-35», с которым никогда не расставался. Он упал на спину, сгруппироваться не смог, в следующую долю секунды на него тяжело рухнул Мартинсон – но он все равно открыл огонь, целясь в неизвестного автоматчика. Первые пару пуль выпустил в «молоко» – но в конце концов все же попал, он точно видел, как террорист дернулся от попадания. Нули выстрелил еще раз, промахнулся – в этот момент террорист бросил автомат, повернулся и побежал. Ганнери-сержант выстрелил в спину неизвестному, промахнулся, потом снова попал, он видел, как неизвестный чуть не упал от удара пули – но он все равно продолжал бежать. Нули снова нажал на спуск, чтобы добить – но выстрела не было. Пистолет встал на затворную задержку...

* * *

Отправив в США тело уоррент-офицера Мартинсона, ганнери-сержант Нули больше месяца выходил на одиночные охоты в Луганске и окрестностях, выходил без поддержки, в нарушение всех уставов по антитеррористическим действиям, ставя свою жизнь на кон, только чтобы убрать неизвестного ублюдка – он точно знал, кто это, хотя никому не говорил. Он посылал свои позывные и вслушивался в эфир в поисках чужих – как рыцарь, зовом трубы вызывающий на бой. За время охоты он уничтожил шестерых снайперов и больше тридцати террористов. Но того самого, который встретился им в луганском дворе, – не было.
Потом его отозвали в США – два сержанта военной полиции прилетели за ним, потому что командование знало – приказ о возврате ганнери-сержант не выполнит. В США, на базе в Куантико, ганнери-сержант написал рапорт об отставке...

Крым, реальность
Дух

– Внимание, цель! По фронту от нас, расстояние четыреста пятьдесят!
– Засек. Держу...
Цель представляла собой старый румынский грузовик «DAC», стоящий у неглубокой ямы. У грузовика было трое румын, один стоял «на стреме», с автоматом, двое других залезли в кузов и скидывали в яму трупы. Брали за руки – за ноги, раскачивали – и бросали...
Трупов было много, полный кузов.
– Твари...
– Спокойно.
– Молчу...
Трое... интересно, есть ли водитель? В машине как раз место для троих – в кабине, если есть четвертый и сейчас он сидит в кабине на водительском месте – значит, одному из этих четверых сюда пришлось ехать в кузове, где были трупы. Неужели так и ехал? А что... эти же трупы кто-то сделал. Они и сделали... кого запытали, кого расстреляли, кого просто по глупости убили. До половины трупов бывает только потому, что у солдат сил стабилизации просто не выдерживают нервы.
Трое или четверо? Трое или четверо?
Если есть сомнения – сомнений нет! 
– Делаем?
– Лежим...
Румыны быстро побросали трупы, потом, чертыхаясь, стали закапывать их, работая лопатами – было видно, что физическая работа им непривычна и сильно раздражает их. Наконец – кое-как закидав братскую могилу, они побросали лопаты в кузов, сели в кабину – и отъехали...
Все-таки их было трое.
– Идем дальше...

* * *

– Ложись!
Это был вертолет, идущий на низкой высоте. На очень низкой, просто так на такую высоту не спустится ни один пилот. Что-то происходит...
Румынская опорная база – представляла собой кусок земли, огороженный морскими контейнерами, которые оккупанты в изобилии нашли в морских портах побережья – так же это было сделано в Афганистане. Но места здесь были настолько опасными, что эта база была временной, а не постоянной. При проведении операций подготовленные позиции занимали, проводили поиск мин и фугасов, находились здесь неделю, две, месяц... потом уходили. В этих диких местах не было большого количества людей – но были пещеры, тропы, горные леса, ручьи – все, что нужно, чтобы поддерживать на высоком уровне партизанскую активность. Если оставить здесь постоянный контингент – толку не будет, а вот обстрелы и налеты будут постоянными, и будут потери. Но сегодня – что-то планировалось, и румыны здесь были...
Говорить было уже опасно – подполковник показал на пальцах – тихо и вперед. Снайперы поползли...

* * *

– Мирон... дай сигарету!
Это были полицаи... вспомогательная полиция, в которую какого только сброда ни набрали. Румыны дали им оружие, какое не жалко, поставили во главе подразделений румынских офицеров (проштрафившихся) и закрывали глаза на постоянные нарушения Конвенции по правам человека и еще множества других документов, которые кто-то и когда-то принял и которые регламентировали нормы и правила обращения с мирными людьми в зоне боевых действий. Полицаев поставили на внешнем периметре для того, чтобы в случае нападения они приняли удар на себя. Вообще-то этот самый периметр они должны были патрулировать – но, убедившись в том, что офицер за ними не смотрит, они уселись на каких-то ящиках, закурили – а один из них включил дешевый китайский транзистор на батарейках, который он вчера отобрал у какого-то пацана.
Все-таки один насторожился, когда что-то зашуршало в траве – совсем не с той стороны, с какой приближались снайперы. Это было где-то за контейнерами.
– Что там?
Один, видимо, неформальный лидер – махнул рукой.
– Оставь. Это собаки. Или крысы.
– Собаки?
– Ну да... Видел, стая какая вчера была...
– Говорят, кого-то из румын в Одессе в подвале загрызли, они туда сунулись, движение заметили – а там целая стая. И суки щенные.
– Больше слушай...
– Не, Петро дело говорит. Одичавшие собаки – опасное дело, особенно если они в стае. А суки щенные когда – еще опаснее.
Лидер расхохотался.
– А автомат у тебя на что? Щас я им...
– Не, Михей, не ходи. Пальба будет – мамалыжники сбегутся, орать опять начнут. И оштрафуют...
– Тогда пойду поссу.
– Дай пива...
Один из бандитов, держа автомат примерно так, как деревенские носят дрова – в каком-то боевике его так держал какой-то негр – ему показалось, что это круто, – поднялся в полный рост с ящика. В этот момент все остальные – неосознанно, человек с древнейших времен первым делом замечает движение, движение означает опасность – отвлеклись на вставшего. Двое снайперов поднялись из травы, в руках одного был пистолет «АПБ», другого – автомат «АС Вал»...
Полицаи погибли в одну секунду, повалившись в разные стороны. Из транзисторного приемника громыхал негритянский речитатив – непонятно, но круто.
– Чисто!
Не убивать этих было нельзя – каждая такая группа прикрывала проход в сплошной стене контейнеров. Если бы кто-то патрулировал на самих контейнерах – база и вовсе была бы неприступной, потому снять этих верхних патрульных без шума было бы невозможно. Да кто будет, кому это надо? Мамалыжники – они и есть мамалыжники.
– Делай быстро!
Пока первый занял у двери позицию с пистолетом «АПБ» наготове – мало ли кто выйдет, – Второй лихорадочно оттаскивал трупы, приводил все в порядок. Кровь до конца, конечно, не замажешь, но...
– Чисто!
Держа наготове оружие, они осторожно стронули с места дверь – и та поддалась неожиданно легко и без омерзительного скрипа железом по железу. Петли были смазаны...
Черт... если есть беспилотник – идем прямо волку в пасть. 
С той стороны зачем-то был смотровой глазок, первый прильнул к нему – и от неожиданности тихо присвистнул.
– Ё-моё...
С той стороны были машины, вытоптанная трава... мамалыжники поленились придать этому всему вид нормальной базы... да и смысл? В одном месте у контейнеров стояли машины, несколько грузовых машин, грузовики НАТО с румынскими трехцветными флажками на кабинах. В центре – стоял вертолет, тоже с флажком.
Судя по бортовому номеру – это был вертолет, возивший командующего румынским контингентом.
Солдаты были частично выстроены цепью, частично – патрулировали внутри периметра. Их было не меньше сотни... а, наверное, даже и больше, и это значило, что надо было уходить...
Первый показал на пальцах – идем дальше. Он и сам не знал, что заставило его так сделать...
Накидка... дверь. И тоже – смазаны петли.
Вперед.

* * *

В периметре временной зоны безопасности был не командующий румынским оккупационным... тьфу, миротворческим контингентом в Румынии, хотя вертолет и в самом деле был его. Вертолет этот привез на секретную встречу руководителя румынской секуритаты – так по-прежнему называли эту службу в кругах разведчиков, человека по имени Вирджил Гроза. Это был один из самых опасных людей Румынии, и более того – он входил в число двадцати самых богатых людей Румынии. Все его богатство проистекало отсюда, из южного сектора миротворческой операции «Оливковая ветвь». Сейчас это богатство находилось под угрозой, и он делал все, чтобы эту угрозу отвести. Не ради страны – ради своих настоящих и будущих денег.
Дело было в том, что изначально Румыния, не слишком-то большая и сильная страна, занятая еще и реинтеграцией Молдовы – не хотела брать себе целый сектор ответственности, они просили для себя только то, что им было по силам проглотить, – Одесскую область. У них и в мыслях не было оккупировать Крым. Но тут уперлись «державшие масть» в игре поляки, которые понимали, что собираются откусить такой кусок, которым можно и подавиться, кусок, по размерам равный всей их стране. Они понимали, что им нужен хотя бы один союзник, и поставили перед румынами ультиматум – или вы берете себе целый сектор, или мы вообще ничего вам не дадим. Так румыны были вынуждены участвовать в оккупации территории, которая по размерам была больше Румынии, территории со сложными природными условиями, сложным рельефом местности, сложным этническим и религиозным составом проживающих здесь жителей и сложной историей. Торговались только насчет Крыма – румыны тогда выдвинули, наверное, разумное предложение – после оккупации страны предложить России вернуть ей Крым в обмен на благожелательное отношение к миротворческой операции. Но поляки, для которых отдать России что бы то ни было хуже пытки, – встали на дыбы и заставили-таки Румынию взять на себя ответственность и за Крым. Ослабленный, на старой технике, в сотрясаемой вооруженным мятежом стране Черноморский флот сумел отбить первую атаку румынских вооруженных сил, пресечь активизацию боевиков крымско-татарского меджлиса и обеспечить эвакуацию тех, кто пожелал эвакуироваться. Возникла ситуация, угрожающая восстанием по всей Украине: солдаты и офицеры Черноморского флота бросили клич ко всем гражданам Украины – оказывать захватчикам вооруженное сопротивление. Хуже того – они заявили, что не только Крым, но и вся Украина является неотъемлемой частью славянского национального пространства и после победы земли Украины должны войти в русско-белорусский союз, потому что украинцы – такие же славяне, как и русские, как и белорусы, и делить им нечего. Наступление поляков захлебывалось, танковые бои в районе Харькова завершились тяжелым поражением польских жолнеров с потерей около пятидесяти танков. И тогда поляки сумели втянуть в оккупацию Украины и американцев, которые до этого планировали всего лишь благожелательно наблюдать со стороны, оказывая нарождающейся Четвертой Речи Посполитой моральную, дипломатическую и финансовую помощь. Только после массированного авиаудара палубной авиации и после высадки в Крыму и по всему побережью американских частей морской пехоты и спецназа SEAL сопротивление русских моряков и добровольцев из казачества и гражданских удалось сломить. Причем Севастополь пал после десяти дней уличных боев, Одесса продержалась две недели.
Американцы совершенно не собирались оставаться на Украине – поэтому после того, как сопротивление русских было сломлено, вывели свои войска, фактически бросив весь южный сектор на Румынию. Официально, под давлением Турции, неофициально – потому что не видели смысла нахождения здесь, нефти нет, одни проблемы. Румынские части (американцы после долгого торга согласились оказывать поддержку, но не более того) остались в Крыму – и вот тут вот свое слово сказала Турция.
Почему Турция не вмешалась сразу? Частично – из-за произошедшего там переворота, частично – потому, что устремления Турции были обращены на юг, на бывшие земли Османской империи, богатые нефтью, – Ирак был куда более лакомым куском, чем Крым, к тому же в Ирак вел прямой сухопутный путь, а в Крым войска надо было перебрасывать по морю, ожидая удара или от России, или от США (Румынию в расчет можно было не брать). Можно было предположить и то, что Турция просто не ожидала такого развития событий, они ожидали, что поляки и румыны исчерпают себя в боях с русскими, стороны взаимно измотают друг друга – и вот тогда придет очередь турок выйти на сцену. Может быть, они рассчитывали договориться с Россией – ведь в войне «трех восьмерок» Турция неофициально вышла на российское руководство и предложила разделить Грузию – Турции в этом разделе должна была достаться Аджария, а все остальное – отходило России. Может быть – и тут турки рассчитывали договориться с Россией, – Турции Крым, России – вся остальная Украина, в самом деле, зачем России потенциальные проблемы с крымскими татарами? Как бы то ни было – вмешались американцы, и гневное, раздосадованное требование Турции немедленно убрать с акватории Черного моря силы Шестого флота США показывало всю степень раздражения Турции от происходящего.
В итоге – румыны остались наедине с партизанской войной во всем южном секторе, а вдобавок – еще и с бандами крымско-татарского меджлиса, готовыми исламскими экстремистами, среди которых было немало чеченцев. Турция же, не получив желаемого в блице, – села за долгую партию. По морю, по воздуху, легально и нелегально, даже через территорию Росси в Крым начали просачиваться офицеры турецкой разведки и армейского спецназа с заданием организовывать в Крыму диверсии и акты саботажа, убивать румын, создавать организованное во-оруженное сопротивление оккупационным властям с требованием немедленного вывода румынских и прочих войск с территории Крыма. Следующим шагом должно было быть провозглашение «Исламского вилайета Крым» – государства наподобие Афганистана времен талибов, чтобы распространять заразу дальше.
В итоге румыны, которые хотели сначала Молдову, а потом всего лишь Одесскую область – оказались втянутыми в конфликт одновременно с Россией и с Турцией, причем неизвестно кто еще был опаснее – раздрызганная Россия или Турция при правлении хунты, обладающая более чем миллионной армией и поддерживающая в Крыму махровых исламских экстремистов.
Вирджил Гроза, несмотря на то что был гражданским – остротой ума мог дать фору любому из генералов. Генералу – понятное дело, ему-то что – вперед, захватили высоту, закрепились – опять вперед. Наступаем хорошо. Отступаем – плохо. А вот то, что в Бухаресте в прошлом месяце обезвредили заминированную машину, стоящую в людном месте, и на бомбе обнаружили надпись «Аллах Акбар!» – это их не касается. Про бомбу позвонили и предупредили... скорее всего, те, кто ее и заложил. Почерк турецкой военной разведки – это одновременно и демонстрация силы, и предупреждение, что в следующий раз никто не позвонит. Слишком много врагов было у Румынии в Крыму – хотя бы одного надо было срочно перевести в ранг друзей.
Вот почему Вирджил Гроза встретился со вторым секретарем турецкого посольства в Бухаресте, изложил ему свои мысли относительно будущего государственного устройства Причерноморья и обнаружил, что мысли эти – в общем совпадают. В итоге – договорились о встрече, на которую должны были прибыть высокопоставленные представители турецкой военной разведки, а также амиры банд крымско-татарского меджлиса. На этой встрече нужно было договориться о перемирии.
Сейчас Вирджил Гроза – черные очки, дорогой костюм черного цвета, заметная лысина – нервно расхаживал около вертолета, смотря на часы. С ним были группа личной охраны и крупные силы из румынской аэромобильной бригады – но этого могло быть недостаточно. Мир Турции с Румынией – это удар по интересам России и, как ни странно – по интересам США. Турция, обезопасив себя на севере и получив плацдарм для европейской экспансии – обязательно активизируется на южном направлении, в зоне явных интересов США. Ни Россия, ни США сейчас не имеют достаточно сил, чтобы помешать плану на этапе реализации – силы Америки подорваны кризисом, ее армия раздергана по горячим точкам планеты, что же касается России – власть ее центрального правительства за пределами МКАД весьма условна, особенно это касается юга страны. Турция же... несмотря на переворот, это достаточно сильная, этнически почти однородная страна с имперским прошлым и глобальными геополитическими амбициями, держащимися на секретных организациях турецких военных, таких как «Серые волки». Но вот сейчас Турция им не доверяет... и пока на переговорах не будет достигнут компромисс – следует ждать опасности. Турки уже доказали, как жестко и неожиданно они могут действовать.
Вирджил Гроза осмотрелся по сторонам... машины, пулеметчики у пулеметов, зенитные установки, шум вертолетных лопастей... встречу прикрывают. Все, как и должно быть.

* * *

Турки прибыли большими силами, чем это можно было ожидать.
Пять «Ланд Круизеров», один за другим, белых и черных, с эмблемами различных гуманитарных организаций засек вертолет-наблюдатель и доложил на КП. Оттуда пришел приказ не препятствовать их продвижению, но отслеживать постоянно. Почти сразу же пришел и другой доклад – об активности в городе. Судя по всему – в город вошла крупная банда крымско-татарского меджлиса, готовая напасть на румынские посты и устроить бойню. Было приказано – не вмешиваться и огонь без команды не открывать, только в ответ. Еще через несколько минут – «Ланд Круизеры» уже сигналили у ворот импровизированного КП.
Взгляды были устремлены на Вирджила Грозу.
– Пропустите, – сказал он.
БТР откатился в сторону, освобождая проход.
Турецкие машины синхронно, как в фильме, развернулись, чтобы стоять носом к выходу.
Увидев занимающих позиции телохранителей турков, Гроза понял, что первый этап – турки выиграли. Телохранители были не турками – это были американцы из частной охранной компании, которые получили неплохие деньги, и им наплевать было на национальность заказчика. Если убить переговорщиков, то вместе с ними придется перебить два десятка американцев. После этого – ни о каком союзничестве США и Румынии не могло быть и речи.
Американцы ли это...
На вид – действительно американцы, хотя американцы обычно пользуются бронированными пикапами. Переговариваются на английском языке, здоровенные, бородатые, в стрелковых очках, с гарнитурой раций, современные бронежилеты, автоматы Калашникова, в которые вложено не меньше, чем по паре штук баксов в каждый. С виду – типичные американцы. Посмотрим...
Вирджил Гроза перевел взгляд на турок. Их было всего двое, и одного из них он хорошо знал – как своего коллегу и потенциального противника. Они были даже чем-то похожи внешне, только турок не был лысым, он стригся так коротко, что его седых волос на голове почти не было видно. Турок был отставным сотрудником MIT и высокопоставленным членом организации «Серые волки».
– Хороший день, – поприветствовал Вирджил Гроза своих контрагентов по переговорам на английском языке – именно так, good day.
– Мяхраба, – ответил турок, – мы рады приветствовать тебя на нашей земле, Вирджил-воде.
О как! 
– Пока что на этой земле наши войска, а не ваши.
Турок огляделся с выражением презрительного превосходства.
– Надолго ли...

Странник

Непонятную активность он засек и двинулся туда, справедливо рассудив, что русские снайперы, если идут в этот район – они идут как раз туда, где есть активность. Они должны действовать, это он может спокойно выжидать удобного момента.
Перед зоной отчуждения – он залег, натянув на себя костюм «Гили», скрывающий его до пят. Осторожно двинулся вперед, так, как он сам учил молодых морских пехотинцев в Куантико, и так, как их самих учили во Вьетнаме узкоглазые. Вьетнамец, если потребуется – может двигаться со скоростью сто метров в неделю – но найти его можно будет, только если ты наступишь на него. И то – не всегда...
Выйдя на удобную позицию, он осторожно, замедленными, как в воде, движениями приложился к винтовке, начал осматривать то, что было перед ним...
Какой-то аванпост... нет, даже не аванпост, что-то такое, чему он не мог придумать названия. Для передовой оперативной базы это место было слишком большим и слишком слабо оборудованным для организации отпора. Для временного военного лагеря – это место было слишком хорошо оборудованным, морские контейнеры... их не таскают с собой для укрепления временных военных позиций. По-видимому, все же передовая военная база, просто слабая и скверно сделанная. Как и все, что делают румыны...
Где снайпер?
Не подставился ли он? Может быть, он уже под прицелом?
Может быть, русские перехитрили его? Вывели к объекту, который должен был заинтересовать любого снайпера, и допустили, чтобы он подставился, проявил активность?
Тогда почему русские – если они здесь – не убьют его?
Прежде чем он сообразил, что и к чему, – впереди началась странная активность. Сначала перед контейнерами было три человека, они смотрели на что-то, Странник так и не смог понять, на что именно. Потом один куда-то побежал, и странник понял, что дело – дрянь, что-то произошло. Потом – выскочили еще несколько человек, они выскочили из двери, прорубленной в контейнере, значит, из внутреннего периметра. Потом – они что-то нашли, снайпер посмотрел в прицел и увидел, что они нашли тела. И понял – он не успеет уйти, вертолет вернулся и начал описывать круги именно в этом секторе, на вертолете был пулемет и два блока НУРС. Потом – появились два бронетранспортера, две грузовые машины и около пятидесяти солдат. С собаками. Под гортанные крики команд они быстро развернулись в цепь, перекрывая всю зону отчуждения – зону свободного огня, где не было никаких деревьев, ничего, кроме поросшей невысокой, свежей травой земли. Прочесывание! Пятьдесят – против одного, да еще два бронетранспортера и вертолет. Делать было нечего – снайпер примерно прикинул, где пройдет один из бронетранспортеров, от него исходила солярная вонь выхлопа и шум, это могло отвлечь как собак, так и людей. Его единственный шанс, в противном случае его обнаружат и уничтожат. Произведя в уме все расчеты, снайпер медленно пополз навстречу ползущему по полю бронетранспортеру...

Переговорщики

– Господин Гроза, на минуточку... – сунулся в палатку старший гражданской охраны.
Вирджил Гроза взглянул в непроницаемое лицо турка, жадно взглянул, ищуще – что ты задумал, братец, – и, так ничего не увидев, вышел.
– Что?
– Господин Гроза, один из патрулей вспомогательной полиции уничтожен.
– На периметре?
– Так точно.
– Противник проник в периметр?
– Неизвестно, господин Гроза.
Вирджил Гроза окинул взглядом американцев, турецкую охрану. Интересно, кто бы это мог быть...
– Устроить прочесывание. Обезопасить и оцепить периметр. Повышенная боеготовность, но без команды не стрелять. Из периметра не выпускать никого.
– Есть.

Дух

– Активность...
– Тихо. Не дергайся...
Больше всего они опасались американцев... те еще волкодавы, судя по повадкам – экспедиционные роты морской пехоты или еще хуже – SEAL. Прошли Ирак, Афганистан... у американцев сейчас много, очень много обученных и обстрелянных профессионалов. Скорее всего, они давно были бы ими обнаружены, после пребывания в зоне вооруженного конфликта глаз на подсознании фиксирует все, что выбивается из привычного хода вещей, просматривает те места, где может быть снайпер. Вот только американцы были заняты другим делом – они смотрели на румын, которых было раз в пять больше, а румыны смотрели на американцев, и обстановка была напряженная, недобрая, напряжение висело в воздухе, как перед грозой.
Потом какой-то офицер побежал к палаткам, где проходили переговоры; Дух напрягся. Он не был смертником, но уже решил, что делать, если его обнаружат, – обстрелять палатку, пусть наугад, пусть это будет последнее, что он успеет сделать в своей жизни, – судя по тому, что он видел, там скрывается кто-то из командования. Потом – из палатки вышли этот самый офицер и, судя по всему, главный среди румын, похожий на генерала секуритаты времен Чаушеску, в черных очках – они переговорили, и «генерал» нырнул в палатку, а офицер начал поднимать и строить солдат.
Будут искать? 
Искать стали... вот только не здесь, не в периметре – видимо, они так и не поняли, что снайперы просочились внутрь периметра, и никто из больше чем ста находящихся в периметре бойцов их не увидел. Вместо этого – они двинулись на выход из периметра, и вместе с ними, едва не задавив Духа – тронулись БТРы...

Крым, реальность
USNS Altair T-AKR 291
Navy forward operational base «Omega»

– Сэр... похоже, Странник попал в беду.
Подполковник всмотрелся в большой экран, на который передавалось изображение с беспилотника. Местоположение Странника на поле было отмечено точкой, потому что никак иначе его увидеть было нельзя – даже камера беспилотника не справлялась с задачей обнаружения опытного, хорошо замаскировавшегося и снабженного современным оборудованием снайпера. Можно было отслеживать только его движения, и то на грани возможностей оптики. Подполковник увидел, как суетливо выстраиваются в цепь солдаты, как в поле съезжают бронетранспортеры. Это было сильно похоже на прочесывание.
– Доложить, что случилось!
– Сэр, мы засекли какую-то странную активность в лагере, но не успели понять, как все это началось.
– Странную активность? Господи, да здесь не меньше полутора сотен человек! Что это вообще за объект, вы выяснили?
– Так точно, это румынская передовая база. По документам проходит как точка «Дракула-одиннадцать».
– И что здесь происходит? Какого черта здесь сосредоточены такие силы? Дайте мне недельный план оперативных мероприятий!
Недельный план оперативных мероприятий составлялся командованием зон ответственности, сводился в единый документ командованием Южного сектора и направлялся в Генеральный штаб в Бухаресте и в объединенный штаб во Львове. Данные переправлялись через американские спутники связи, при кодировании использовалось американское программное обеспечение – откуда у таких стран, как Польша или Румыния, свое, правильно? Так стоит ли удивляться тому, что абсолютно вся переписка, все планы командования миротворческой операции – попадали в руки американцев.
Подполковник пробежал глазами план оперативных мероприятий...
– Зачистка на «Дракулу-одиннадцать». Ваше мнение, джентльмены?
– Сэр, это не похоже на зачистку. Для зачистки слишком мало сил, кроме того, румыны даже не попытались приступить к прочесыванию. Это больше похоже на какую-то встречу...
– Переговоры. Черт...
– Сэр, сморите. Вот эти пять «Ланд Круизеров», видите – цифры наверху? Это тактические номера, такие ставят на машины только крупные военные компании. А эти парни похожи на серьезных контракторов из охранной или даже военной компании. Я бы даже сказал, что они сильно похожи на кого-то из наших.
– База данных на частные тактические номера есть?
– Да, сэр, есть единая база данных у командования миротворческой операции, номера дают они при аккредитации и ведут учет.
– Вломиться можем?
– Вообще-то... да, сэр.
– Вламывайтесь. Мне нужно знать, чьи это машины.
– Сейчас сделаем...
В чем-то работа с частными контракторами буквально выводила кадрового офицера, подполковника Дэвида Холла, из себя – но в чем-то с частниками было очень просто. Например, сейчас – частники привыкли обходить острые углы и стараться сделать максимум работы при минимуме временных и материальных затрат, что армии было не свойственно – там немало находилось тех, кто копает «отсюда и до обеда». Частные контракторы – наблюдатели от General Atomics – нуждались в доступе к закрытым базам данных, чтобы быстрее выполнять свою работу, – поэтому они не стали получать разрешение, а просто хакнули, взломали ее, чтобы пользоваться по необходимости. Обычный офицер пошел бы по официальному пути – запрос, разрешение...
– Сэр!
Подполковник оторвался от своих мыслей.
– Взгляните сюда, сэр! Мне это не нравится, сэр...
Подполковник подошел к оператору, посмотрел на экран.
– Что тут у нас?
– Неавторизованная активность, сэр. Вот здесь, рядом с машинами.
Подполковник вгляделся.
– Не вижу...
– Сейчас дам максимальное увеличение... Переключаю в режим прицеливания, камера на меня!
– Есть!
Изображение поплыло – камера стабилизировалась в соответствии с максимальным уровнем увеличения, заданным оператором.
– Есть... Есть, сэр. Изображение стабильно.
Подполковник вгляделся – и понял, что он видит снайперов. Двоих снайперов в костюмах «Гили», находящихся внутри периметра.
– Сэр, это не наши люди.
– Сэр, получены данные по машинам! Филиал XE Securities в Приштине, аккредитованы в Одессе, машины в режиме временного ввоза. Это американские военные контракторы.
– Мы нашли русских снайперов! Пометить цель!
– Сэр, у нас осталась одна ракета. Ресурс времени – восемьдесят минут.
– Этого хватит. Цель помечена?
– Так точно. Начать активацию вооружения?
– Нет. Просто наблюдать. Дайте режим, чтобы видеть лагерь. Я хочу видеть, что происходит...

Румыны

– Каковы наши гарантии?
Вирджил Гроза тонко улыбнулся недоверчиво смотрящему на него турку.
– Наши разумные устремления, и больше ничего. Какие вам еще нужны гарантии? Мы увеличили территорию своей страны более чем вдвое за очень короткое время. Неужели вы, эфенди, считаете, что мы будем претендовать на еще какие-то территории? Нам нужно оставить за собой то, что есть у нас. Не забывайте, мы можем отдать Крым русским.
Теперь улыбнулся турок.
– Вы упустили момент, когда это можно было сделать, Вирджил-воде. Это надо было делать сразу, у нас были собственные большие проблемы, мы не смогли бы отреагировать. Теперь – ситуация изменилась, и очень сильно.
– В чем же?
– В том, что у нас теперь есть нефть. Своя собственная нефть, ее не так много, но для нас пока хватит. Не забывайте, Вирджил-воде, мы играем в разных весовых категориях, с нами опасно торговаться.
– Торговаться с вами и с Россией одновременно – более безопасно, вам так не кажется?
Турок провел ладонями по лицу, символизируя омовение.
– О Аллах, дай мне терпения. С кем и о чем вы будете вести переговоры? С русским правительством, которое имеет власть хорошо если над одним процентом территории страны? С казаками, которые вас ненавидят и готовы уничтожить? С организациями беженцев, которые не удовольствуются Крымом? Вам известен лозунг русских фашистов – «Никто не уйдет»? Он – про вас, Вирджил-воде. Не забывайте, между вами и Россией – у вас кровь. Между нами и вами – крови нет. Пока.
– В километре отсюда в город вошла подчиняющаяся вам банда.
– Это не банда. Это люди, желающие воссоединиться со своей исторической родиной, оказаться в единой семье османов, разорванной на части сто лет назад. Эти люди действуют по велению сердца, по зову крови – но никак не по нашим указаниям. Если я прикажу этим людям уйти или сложить оружие – они не подчинятся.
Еще бы подчинились. 
– Кроме того, не забывайте, что у Турции есть законные права на Крым, в то время как у вас этих прав нет, никогда Крым не принадлежал молдавским господарям.
– Про какие права вы говорите?
– Про законные. Последним мирным договором Турция отказалась от всех прав на Крым за исключением одной малой оговорки. До тех пор, пока Крым принадлежит России. Наши дипломаты были достаточно мудрыми и прозорливыми, чтобы предвидеть возможные развития событий. То, о чем они думали – то и произошло. Ни Украина, ни Румыния не могут считаться правопреемниками Российской империи ни в какой степени – следовательно, Турция вполне может претендовать на эти земли как по праву их исторической принадлежности, так и по праву сильного.
Вирджил Гроза почувствовал, что проигрывает партию. Он не знал о существовании такого договора, но подозревал, что турок сказал правду и такой договор в действительности существует. Если это так... готовивших ему справку дипломатов надо посадить на кол по примеру румынского господаря Влада Цепеша. И не только его... может быть, тогда к Румынии станут относиться с должным уважением все, в том числе и турки.
– А как же с морским побережьем?
Турок поднял бровь.
– Вы хотите уступить турецкому государству и его?
– Можем ли мы получить гарантии того, что с переходом под вашу юрисдикцию Крым не превратится в рассадник экстремизма и источник проблем для нашего контингента во всей южной зоне ответственности?
– О да... – ответил турок. – Безусловно, вы можете получить такие гарантии от турецкого государства, Вирджил-воде.
Вирджил Гроза заглянул в глаза турку – и понял, что тот над ним просто издевается. Восток – это не Запад с его договорным правом. На Востоке любой договор исполняется только до тех пор, пока заинтересованные в его исполнении стороны достаточно сильны, чтобы силой обеспечить его исполнение.
Вирджил Гроза все-таки соображал, что к чему, и был достаточно прозорливым человеком, чтобы предвидеть дальнейшее развитие событий. Крым станет плацдармом для экспансии самого махрового религиозного экстремизма дальше, на русский Кавказ, в Аджарию, которую турки считают своей, и на север, в Украину. Снова начнутся набеги, как в Средние века, – вооруженные, мобильные банды, только с автоматами вместо сабель и с автомобилями вместо коней. А дальше, когда ситуация станет невыносимой – войдет турецкая армия и наведет порядок. Опыт Ирака был достаточно показателен: турки поддерживали агрессивный ислам – но у соседей, а не на своей территории. Как только они входили на какую-то территорию – те исламские лидеры и организации, которые не хотели мириться с турецкими законами, подлежали поголовному уничтожению.
Хотя... а ему-то до этого, какое, собственно, дело?
Вирджил Гроза улыбнулся турку.
– Теперь давайте поговорим о распределении коммерческих интересов в Крыму.
И турок улыбнулся в ответ.
– Самое время, Вирджил-воде...
Бакшиш... На Востоке без него – никуда. И согласитесь – какая разница, что будет твориться на Украине, на Кавказе и даже в родной Румынии – если ты, лично ты, будешь иметь достаточно денег, чтобы отдыхать на Мальдивах до конца жизни.

Дух

– Они выходят.
Полог палатки откинулся, рядом с ним стояли двое – американский военный контрактор и румынский десантник, парный пост, как в свое время в советском Кремле. Первым на свет показался хозяин этого места, лысый и в черных очках, вторым – неизвестный. Дух так и не смог определить его национальность – светлая кожа, чисто выбрит, но глаза не похожи на европейские. Грузин? Может быть, но что-то подсказывало Духу, что это не грузин.
Но то, что это был действующий или отставной офицер какой-то армии – было понятно даже непрофессионалу.
– Делай тихо! – сказал он второму номеру, у которого был «Вал».
– Кого?
Дух в секунду прикинул.
– Вали первого.

Американцы

Американцев наняли всего три дня назад, при прочих равных они бы никогда не взялись за столь стремное дело – но уплаченная двойная цена, причем двойная цена не от базового тарифа, а от реального, со всеми накрутками за риск – перевесила соображения осторожности.
Командовал группой охраны первый лейтенант Тим Бертон, Дух правильно определил его подготовку – DEWGRU, отряд особого назначения, базирующийся на Баграм, шестьдесят восемь боевых операций в Афганистане. У палатки нес вахту команд-сержант морской пехоты США (в отставке, естественно) Рик Нолте, проходивший службу в группе дипломатической охраны, охранявший посольства и выполнявший другие скверные, очень скверные задания в самых задристанных уголках мира. Оба они прекрасно знали, что делать, – Нолте отвечал за «первое лицо», поэтому и стоял у палатки. Бертон отвечал за то, чтобы, если начнется – вытащить охраняемое лицо из этой ловушки и им всем унести отсюда свои задницы.
Ни тот, ни другой не испытывали какой-то ненависти к украинцам, к русским или к кому-либо другому, живущему в этом месте. Ни тот, ни другой не задавался вопросом – почему происходит то дерьмо, что происходит. Они знали, что за рабочий день (не все дни считались рабочими) каждый из них получит от трех до пяти тысяч американских долларов, а за сегодняшний день Тим Бертон, например, должен был получить четырнадцать, столько, сколько раньше бойцу SEAL платили за месяц, и это считалось нормальным. За такие деньги – можно сгонять в ад и притащить на аркане самого Сатану.
Тим Бертон не понимал только одного. Ну ладно, в Ираке нефть, а в Афганистане американцы платят за банкет. Но здесь-то, в этих нищих местах – откуда люди берут такие деньги, чтобы оплачивать их услуги? И зачем им все это надо?
Полог палатки откинулся, на свет божий вышел тот парень, главный среди этих... первому лейтенанту он показался похожим то ли на диктатора в каком-нибудь захолустье, то ли на педофила. Следом за ним – появился и первый, так они назвали охраняемое лицо.
– Внимание всем, первый вышел! Вариант два.
Сам первый лейтенант повернулся так, что его ствол укороченного «РПД» смотрел как раз на группу солдат у оставшегося здесь бронетранспортера. Даже если ему всадят пулю в голову – процентов пятьдесят, что, прежде чем упасть, он успеет нажать на курок и изрешетить этих говорливых (башка пухнет, как трещат на своем птичьем языке) ублюдков.
Если не начали мочить до сих пор – могут начать мочить сейчас... 
Первый лейтенант не смотрел на охраняемое лицо – он пас свой сектор. Отвлекаться нельзя ни в коем случае.
– Вспышка! – раздался крик в эфире, это был Нолте.
Первый лейтенант вскинул «РПД», зажимая локтем приклад, и перепоясал румынских солдат длинной очередью.

* * *

Случилось все, когда Вирджил Гроза и неизвестный турецкий офицер пожимали друг другу руки. Просто поразительно, как легко и быстро обрывается человеческая жизнь... вот Вирджил Гроза был живым, он пожимал руку турку и в уме прикидывал, сколько денег упадет ему на счет от нового гешефта. А вот – секунда – и он был уже мертв, настолько мертв, насколько мертва бывает пойманная и задохнувшаяся на берегу рыба, и мозгами его из разбитой пулей головы забрызгало и турка, и самого Нолте.
В следующую секунду произошло то, чего никто не ожидал, – первый, охраняемое лицо, проявил себя как человек, имеющий специальную подготовку и привычный ко всякого рода переделкам. Он шагнул вперед, обхватил тело Вирджила Грозы, не давая ему упасть на землю, и прикрылся им от пуль...
Команд-сержант Нолте, видя, что охраняемое лицо и само способно о себе позаботиться, – решил не сбивать его с ног, прикрывая, – разберется сам, раз так. Со времени службы в дипломатической охране он привык к гладкоствольному ружью – но теперь его оружием был не «Бенелли», а русская короткая «Сайга», переделанная Tromix с магазином на двадцать патронов, вперемежку с пулями и с картечью и лазерным прицелом. Его реакция намного превосходила реакцию румын – они еще не поняли, что, собственно, произошло – а Нолте стоял на колене и посылал во врага заряд за зарядом...

Дух

Никто и в самом деле не понял, что произошло. Выстрел «винтореза» слишком тихий, чтобы услышать его, а все те, кто был внутри периметра – были на взводе, готовые к любой провокации. Приказав застрелить именно Грозу, Дух уравнивал шансы – американцев в периметре было двадцать человек, а румын – пятьдесят или даже больше. Если бы румыны изначально собирались застрелить турка – они были бы готовы, имели какой-нибудь условный сигнал, и по нему просто перебили бы американцев. Но начали американцы, и теперь на их стороне был фактор неожиданности, а кроме того – великолепной подготовки и боевого опыта. Этот фактор часто оказывается решающим даже в бою с многократно превосходящим по численности противником.
Про снайперов все моментально забыли – какие к чертям снайперы, когда на маленьком клочке крымской земли в секунды воцарился ад...

Американцы

Магазины у команд-сержанта висели на поясе, зацепленные за специальные зацепки, как у стрелков IPSC открытого класса. Двадцатизарядный магазин он высадил в противника ровно за семь секунд – при численном превосходстве противника самое главное – подавить его шквальным огнем, не дать ему собраться, перегруппироваться и оказать сопротивление – поэтому команд-сержант палил изо всех сил. Чуть в стороне от него добивал во врага стопатронную ленту Бертон.
Магазин на двадцать он бросил... просто некогда было убирать, хрен с ним, купит новый, жизнь дороже. Со щелчком вогнал в приемник второй магазин, уже на десять, передернул затвор, мысленно поблагодарив русских конструкторов – обычное ружье пришлось бы перезаряжать по одному, а так пара движений, секунда времени – и десять патронов в его распоряжении.
– Актер! – крикнул он свой позывной в эфир. – Прикрываем первого!
– Пять секунд!
Охранники начали перезаряжаться, не все – но двое из троих, этот маневр был также отработан. Шквалом огня надо было прикрыть отход.
Первый лейтенант хлопнул по крышке ствольной коробки, закрывая ее – перезарядил. Еще сто патронов...
Команд-сержант пихнул первого, который так и прикрывался трупом своего контрагента по переговорам.
– Сэр, вы целы?
Первый кивнул, его лицо, грудь было в кровавых брызгах, но он сохранил самообладание. Явно не гражданский... команд-сержант знал немало офицеров морской пехоты США, которые вряд ли бы сохранили такое же хладнокровие, забрызганные чужими мозгами с головы до ног.
– Бегите к машине! Мы вас прикроем! На счет три! Поняли?!
Первый снова кивнул.
– Один-два-три!
По этой команде американцы снова открыли огонь во все стороны. С хлопком взорвался изрешеченный топливный бак одного из грузовиков, машину охватило быстрое яркое пламя...
Бросив труп неизвестного в черных очках, пригибаясь – первый бросился к машине.
Наконец-то ожил один из бронетранспортеров, начал поворачивать в сторону колонны машин пулеметную башенку с рыльцем крупнокалиберного пулемета. Но американцы были готовы и к этому – один из стрелков уже достал из багажника машины гранатомет «Мк777» с русской, купленной на одесском привозе гранатой, встал на колено.
– Опасность!
Гранатомет выбросил гранату – и бронетранспортер с закрытыми люками занялся пламенем...
– Первый в машине!
В ленте первого лейтенанта Бертона еще оставалось что-то около шестидесяти патронов...
– Отходим! Десять секунд! Пошли-пошли-пошли!!!

Крым, реальность
USNS Altair T-AKR 291
Navy forward operational base «Omega»

– Сэр, активность! Вы только взгляните!
– Fu-u-u-ck...
В общем-то спокойная обстановка внутри периметра в мгновение сменилась безумной круговертью ближнего боя, стреляли все и во всех.
– Черт...
Подполковник видел, что американцы однозначно побеждают... да какого черта, они уже победили. У румын на ногах осталось не больше десяти человек.
– Что там произошло? Кто-нибудь может сказать, что там произошло?
– Сэр, из палатки вышли двое, потом один, кажется, упал, в этот момент все это и началось.
– Черт бы все побрал... «Молот» в боевой режим. Активизировать QRF!
– Принято, контроль систем...
– Сэр, они уходят...
Американцы, огрызаясь огнем, отступали к машинам...
– Они прорвутся?
– Возможно, сэр. На внешнем периметре пятьдесят с лишним единиц живой силы и два бронетранспортера – но не факт, что румыны попадут по движущейся цели, сэр.
– Сэр, снайперы! Кажется, один из них ранен...

Дух

– Двигаться можешь?
– Кажется, да... тащ подполковник.
– Держись... – Дух потащил его к тому месту, откуда они и пришли. – Сейчас уйдем. Уйдем, как и пришли. Держись, Второй, держись!
Хлопнула дверь в контейнере, в периметр сунулся румын с автоматом наперевес – и упал, получив пулю в лицо из «АПБ». Взревели моторы – американцы, потеряв всего четверых ранеными и перебив втрое превосходящего противника – уходили.

Странник

Странник не понял, что происходит – но мгновенно просчитал, где именно появятся русские снайперы. Там, где их не ждут. И взял это место на прицел.

Американцы

Американские внедорожники вырвались из огражденного контейнерами периметра – и попали под огонь румынских солдат, обеспечивающих периметр, и бойцов вспомогательной полиции. Дорога находилась также в секторе обстрела обоих выведенных за периметр бронетранспортеров. Но «Тойоты» были бронированы по шестому классу и выдерживали очередь бронебойными из «АКМ» в упор, им был опасен только пулемет. Кроме того – двигались они быстро... очень быстро, и из бойниц велся ответный огонь...

Странник

Красная точка прицела замерла на русском – том, который был жив и тащил другого, то ли мертвого, то ли раненого. Нет, все же раненый... пытается помогать второму тащить его. Это точно были русские снайперы – костюмы «Гилли», такие же, как у него, у одного за спиной снайперская винтовка Драгунова, в руках «АПБ», большой русский пистолет с длинным глушителем. У второго – какой-то автомат... похожий на тот, который он видел на Украине. Русские уходили, они шли параллельно контейнерам, и пока их никто не увидел... румыны обстреливали уходящие машины, обстреливали азартно и почти безрезультатно. Вертолет метнулся в ту же сторону, дал залп НУРСами и... взлетела ракета, потом еще одна. То ли «РПГ», то ли что похуже – как бы то ни было – румынский летчик решил не рисковать понапрасну. В той стороне – тоже с каждой секундой усиливалась стрельба... как потом оказалось, крупное бандформирование крымско-татарского меджлиса начало выполнять план прикрытия...
Странник решил, что как только русские дойдут до последнего контейнера, они – покойники. Оба. Румыны его мало интересовали, хотя находились в ста метрах от него. Пальба такая, что никто ничего не услышит.
Но вместо этого – кое-что произошло. Из-за угла выскочили какие-то люди, странные, расхристанные, один по пояс голый, в руках – автоматы – и оказались как раз на пути русских. Странник видел, как русские открыли огонь... но стрелять начали и в них, а самое главное – это привлекло внимание румын. Огонь по русским открыли и они, вынудив их залечь.

Дух

– Духи!
Они уже почти прошли, когда из-за угла выскочили полицаи... человек семь-восемь, с автоматами. Видимо, где-то отсиживались, а потом решили принять участие... мол, и мы пахали. И нарвались как раз на снайперов.
– Атас! – успел крикнуть один из них.
И Первый и Второй открыли огонь одновременно, Первый – из «АПБ», Второй – из «Вала», навскидку, зажав приклад. Полицаи повалились на землю – и тут, откуда-то сбоку-сзади, раздался крик и ударила пулеметная очередь. Первый, подполковник – почувствовал, как Второго ударила пуля – и повалился с ним на землю...
Черт... 
Пока не поздно! Первый перехватил «АС», прицелился по вспышкам, выстрелил – и румынский пулеметчик ткнулся лицом в землю. Но тут по ним открыл огонь автомат, а за ним – еще один.
Заметили... 
– Тащ подполковник... валите... я...
– Заткнись!
Еще один румынский солдат упал с разбитой девятимиллиметровой пулей головой.

Странник

Выстрел был почти на пределе для «Мк18» – но Странник чувствовал, что попадет. Выстрелить – и русский умрет. А потом уходить.
Или просто подождать, пока румыны убьют русских...
Странник почему-то не торопился нажимать на спуск, он видел, что русский ведет ответный огонь из бесшумного автомата.
И что будет хорошего, если эти ублюдки – мамалыжники убьют русских? Пятьдесят на одного, вертолет и два БТР.
Странник перевел прицел на увлеченно палящего по русским румына, нажал на спуск. Едва слышный хлопок, кровавое облачко у головы, и румын упал.
Американец перевел прицел на второго...

Крым, реальность
USNS Altair T-AKR 291
Navy forward operational base «Omega»

– Какого черта?
– Сэр, Странник стреляет по румынам. Это отчетливо видно, – подтвердил второй оператор, – кажется, уже шесть или семь точных попаданий.
Чертов старый свихнувшийся с ума ублюдок... 
В руке подполковника Холла треснула, не выдержав, ручка с металлическим корпусом.
– Вопрос – «Молот» к стрельбе готов?
– Да, сэр. Но у нас одна ракета.
– Внимание, боевой приказ для «Молота» – цель с координатами один-один-восемь-семь-пять-ноль уничтожить. Исполнение подтвердить.
– Принято, внимание, есть приказ на уничтожение цели с координатами один-один-восемь-семь-пять-ноль, цель – огневая точка противника, статична! Перевести «Молот» в режим прицеливания!
– «Молот» в режиме прицеливания, есть наведение на цель, есть лазерное прицеливание! Цель идентифицирована!
– Вооружение – стабильно, удержание курса стабильно – все системы стабильны, «Молот» к стрельбе готов!
– Подтверждаю, «Молот» в режиме прицеливания, цель захвачена! Есть добро на применение силы, расчетное подлетное время два точка семь секунд!
Изображение на экране сменилось изображением цели и прицельной сетки на ней.
– Огонь!
– Ракета пошла!

Дух

Он заметил, что румын обстреливает кто-то с противоположной стороны, в спину... и чертовски хорошо обстреливает. Выстрел – труп, видна работа опытного человека. Но было не до этого... по ним бил из пулеметов бронетранспортер, но он не мог опустить стволы так низко, чтобы попасть в них. Пули калибра 14,5 летели над ними и с жутким грохотом били в искореженный металл контейнеров.
Уйти – один шанс из тысячи. Но, как учили его в Афганистане – даже если ты висишь на одной руке над пропастью, надо висеть до конца, может, произойдет землетрясение, и пропасть поднимется до уровня твоих ног...
Поэтому он продолжал стрелять.

Странник

Странник увидел, как на том месте, где только что были русские – вспух огненный ком разрыва, и понял – ракета. Скорее всего, «Хеллфайр» с термобарической головкой, от него погибло больше лидеров муджахеддинов в Афганистане, чем от чего-либо другого. За ним следили все это время, вооруженный ракетами беспилотник, чтобы доделать работу, если ее не доделает он. Сейчас не время для рыцарских поединков – тот, кто должен быть уничтожен – должен быть уничтожен любой ценой.
Ублюдки... 
Он сменил магазин – и в этот момент пулеметная очередь распорола землю рядом с ним...
Странник перевернулся на спину – карты на столе! – и открыл огонь по летящему в его сторону вертолету. Странным образом обострившимся зрением он видел блистер вертолета и человека в летном шлеме с забралом за ним, за ручкой управления... и в него, в этого человека, он всадил короткую очередь, потом еще одну – из земли, по летящему вертолету. Пули «Мк262» пробили блистер, мгновенно окрасившийся красным, и вертолет потерял устойчивость, заваливаясь набок – он вел себя точно так же, как и тяжело раненный человек. Потерял устойчивость и бортстрелок в грузовой кабине, теперь ему было не до стрельбы – он схватился за ручку и думал только об одном – грохнемся или посадку все же удастся совершить? Но на сей раз фортуна изменила Страннику – одна из последних, выпущенных из пулемета пуль попала точно в него...

Крым, реальность
USNS Altair T-AKR 291
Navy forward operational base «Omega»

– Сэр... Странник ранен! Да... Странник ранен.
На экране было видно, как с большим креном уходит в сторону вертолет...
– Ублюдки...
Подполковник забыл, что румыны – союзники, теперь они ему казались худшими из врагов...
– Где второй беспилотник?
– Прибудет в район через один-ноль-майк, сэр.
– Где QRF?
– Подлетное время одиннадцать минут, они уже в воздухе, сэр.
Подполковник сжал кулаки. Он знал – пойманных снайперов в живых не оставляют...

Румыны

– Может... переехать этого ублюдка бронетранспортером?
Последний из оставшихся в живых офицер, черноусый, похожий на цыгана – со злобой посмотрел на шутника.
– Заткнись.
Неизвестный лежал на животе.
– Мирча. Выстрели ему в ногу!
Солдат вскинул автомат и выстрелил. Грохнул выстрел, громкий, на фоне установившейся тишины.
– Да он дохлый...
Мирча, опустив автомат, пошел к неизвестному.
– Назад!
Солдат испуганно остановился.
– Сдвиньте тело кошкой!
Офицер тоже был в Афганистане в составе румынского миротворческого контингента. Насмотрелся на всякое, в том числе и на гранаты, которые душманы последним сознательным усилием подкладывали под себя – чтобы оставаться опасными даже мертвыми...
Нашли кошку, с третьей попытки сдвинули тело, держа его на прицеле автоматов, перевернули его на спину. Ничего...
– Он и в самом деле дохлый!
Солдаты пошли к трупу снайпера, который наделал столько дел, один из них, подойдя, злобно пнул труп ногой.
– Э, э! – Тот же Мирча, закинув свой автомат за спину, поднял трофейный автомат с глушителем и прицелом ACOG. – Чур, это мое.
– Положи! – крикнул офицер, он видел, что это американский автомат, и в душе у него было полно предчувствий самого дурного свойства.
Труп открыл глаза.
– No, it’s mine, – ответил он по-английски незадачливому Мирче и другим обступившим его румынам.
Грохнул взрыв...

23 июля 2015 года
Грузия, база ВВС в Телави
Чеченские боевики, отряд НОРДОС

Шамиль Басаев не был в России вот уже девять лет. И с удовлетворением заметил, что за это время – почти что ничего не изменилось.
Какие там доллары, какой Буденновск? Сами-то прикидываете – как может на юге «КамАЗ» пройти без досмотра все посты? Тут даже вопрос не во взятках, тут вопрос будет в том, что русские менты любят пожрать на халяву. Водяру левую везешь – если не ящик, то пару бутылок отдай. Фрукты везешь – ящик отдай. Арбузы везешь – арбуз отдай. Менты, это такие твари, им не столько взятка нужна, хотя и взятка тоже, – сколько проявленная власть над людьми, унижение водилы, который подносит – а мент еще подумает, брать или нет. Все эти менты, которые тут дежурят – они из нищих семей, их в детстве унижали, родителей унижали – вот они и отыгрываются. Как могут и на ком могут. Твари – они и есть твари, когда Ичкерия была – таких резали, как свиней.
Ничего... скоро будет.
А проехали – проще некуда. Машину милицейскую впереди поставь с мигалкой – и как нож масло все посты пройдешь. Менты – они друг друга в обиду не дают, не проверяют даже. Русский мент – он туп и глуп, но за своего любому пасть порвет. Так и проехали – и в Буденновск, и в Первомайское, и в Ростов так проедут. А потом – даст Аллах – и в Москву.
Тяжелый, пузатый «Ил-76», по документам принадлежащий румынской частной авиакомпании, а на деле – выполняющий рейсы под контролем ЦРУ США – тяжело плюхнулся на бетонку базы в Телави – бывшей советской базы, тут полоса такая есть, что даже истребителям летать можно, рыча моторами, покатился к ангарам, где его ждал тягач. По очереди – самолет заглушил все четыре мотора, к нему подцепили водило и затащили в просторный ангар – единственный на базе, который построили американцы, всем остальным, что здесь есть – Грузия и США пользовались как оставшимся от Советского Союза. Официально эта база была закреплена за грузинскими ВВС, на деле ЦРУ использовало ее как одну из своих перевалочных баз, тут же содержали и пытали пленных. Грузия, лояльная к своим новым хозяевам до клитора, как говорится – была для таких дел просто идеальным местом – Афганистан рядом, и журналистов назойливых нет.
Вот только сейчас – самолет привез отнюдь не пленных.
С металлическим скрипом поползла вниз задняя аппарель самолета – и на встречающих глянули стволы, больше десятка автоматных стволов. С этими пассажирами были проблемы – полагается при посадке сдавать оружие или, по крайней мере, разряжать его – эти же пассажиры наотрез отказались лететь без оружия, возможно, потому, что опасались попасть вместо Грузии сразу в Россию, на какой-нибудь военный аэродром и безоружными, возможно – потому, что просто привыкли летать в самолетах с оружием. Вылет задержали на полчаса, потому что командир корабля наотрез отказался везти вооруженных боевиков, и только тройная плата ему лично и двойная – остальному экипажу заставила его переменить свое мнение.
Из стоящих полукругом встречающих – у некоторых из них тоже было оружие – к самолету шагнул пожилой, с аккуратно подстриженной седой бородкой человек в темных очках. У него был шрам на лице, ему было за сорок, а выглядел он – на все пятьдесят, даже с лишком.
– Салам, Шамиль! – громко сказал он. – Выйди, я хочу обнять своего друга, которого так долго не видел!
Боевики расступились – и на аппарель шагнул такой же, как и он, седой, коренастый, вооруженный человек, глаза которого были подобны голышам из реки, черные и блестящие. Чтобы понять, что у этого человека только одна нога – надо было присмотреться, он так привык к своему протезу, что его было почти незаметно при ходьбе.
– Салам, Арзо! – сказал в ответ этот человек. – Разве мы в Русне, что ты говоришь по-русски? Или ты подружился с русистами?
– Это единственный язык, который понимают здесь все и ты тоже, Шамиль, – сказал Арзо, – что плохого в том, чтобы говорить на этом языке, пусть он и язык врага? Разве я говорю ругательства?
– По-русски говорить – все равно что ругаться!
Двое друзей – один не ступавший на эту землю несколько лет, второй, прижившийся на этой земле и обладавший на ней немалым весом, – обнялись по-братски. Никого это объятье не обманывало – любой был готов оттолкнуть другого и выхватить пистолет.
– Смотрю, ты заматерел, Арзо... – сказал Шамиль. – Помнишь того генерала?
Арзо и впрямь был... излишне широким. В молодости он таким не был – а теперь стал. Покушать любил.
– А ты все такой же...
– Такова жизнь. Воин Аллаха не должен забывать свой путь!
Последнее было упреком – правда, тщательно замаскированным, и Арзо предпочел его не заметить. Он давно был бизнесменом, а не воином Аллаха, и не одобрял многое из того, что творится этими людьми от имени Аллаха. Но покинуть организацию – не смел, все знали, что вход – рубль, а выход – вперед ногами...
– Ты передал привет нашему общему другу?
– Передал. Он ждет тебя.
– Что он сказал?
Арзо усмехнулся.
– А что может сказать раб хозяину?
Шамиль покачал головой.
– Ты не прав. Генерал не может быть рабом уже потому, что он генерал. Впрочем, если о проходе договаривался ты – я верю тебе.
Сказанное означало, что если все провалится – то Арзо убьют и убьют всю его семью. Даже сына, который давно уже жил в Лондоне и работал в банке – тоже убьют, потому что тот, кто думает, что в Лондоне можно спрятаться – сильно ошибается.
Спрятаться нельзя было уже нигде. 
– Генерал не подведет, – сказал Арзо.
– Это хорошо. Ты пригнал машины?
– Да...
– Тогда загоняй их сюда. Надо грузиться. А форма?
– Форму тоже достали...
– Тоже давай сюда...
Подогнали машины, начали загонять по одной в ангар. Это были полубронированные русские «КамАЗы», применяемые на Кавказе и в других неспокойных местах. Машина могла выдержать автоматную очередь, и у нее под огнем не спускали шины, что было весьма кстати. Всякое может случиться.
Прилетевшие с Шамилем боевики – это и был возрожденный американскими спецслужбами НОРДОС, независимый, отдельный, разведывательно-диверсионный отряд смертников – начали переодеваться в русскую военную форму, подшучивая друг над другом. Оружие у них было уже русское, такое же применял спецназ, и тут все было нормально.
– Э, Ваха, ты так похож на русиста, что у меня палец чешется.
– А ты...
– Хватит! – одним словом прервал шутки Шамиль. – С этой секунды вы русские военные. Ни слова по-чеченски. От кого услышу – расстреляю лично. Заткнулись!
Все замолкли – знали, что амир не шутит.
– Как мы идем?
– До Кварели и дальше, на Бежту. Дальше через весь Дагестан на Калмыкию. Через Ичкерию идти нельзя, остановят и убьют. В Калмыкии – бардак, целая армия пройдет – не заметят.
– Там дорога работает?
– Чего бы ей не работать, лето же. В Бежте тебя встретят люди генерала.
– Как они меня узнают?
– Они будут ждать колонну.
Басаев покачал головой.
– Это плохо. Ты забываешь об осторожности, Арзо, когда мы скрывались от русистов – ты помнил, что это такое. А сейчас – забыл. Надо было дать мне их номера для связи. А я бы на месте оценил ситуацию и решил, что делать. Теперь получается, что генерал держит меня и моих людей в своих руках.
– Это мы держим его жизнь в своих руках! – осклабился Арзо. – На него столько есть, что на десятерых хватит.
– Русисты есть русисты. Они трусливы и непоследовательны. Генерал может попытаться искупить свою вину, сдав меня русистам. Все равно уже... что сделано, то сделано.

Через час небольшая колонна из нескольких грузовиков с номерами русской армии, возглавляемая автомобилем грузинской дорожной полиции, тронулась в путь, к пограничной дороге.

* * *

Дивизионный генерал Армии Республики Ичкерия Шамиль Басаев, много лет назад инсценировавший свою смерть при помощи генерала ФСБ и агента Ичкерии Проносова, сидя во втором от начала колонны «КамАЗе», который, ворча мотором, поднимался по узкой, труднопроходимой пограничной дороге, по которой обычно возили контрабанду, жадно вглядывался в открывавшийся перед ним пейзаж, в горы. Горы Кавказа. Сколько он исходил тропинок в этих горах, один и со своими людьми, сколько людей потерял и сколько русистов убил. Все это время, оторванный от родины, он жил в горах. Сначала в горах Западной Турции, где была секретная база, на которой американские спецназовцы обучались войне в горах, а чеченцы – будущей войне против России. Потом, когда Турция после переворота явно дала понять, что в таких гостях  на своей территории не нуждается – его и его людей перевезли в Северный Афганистан, спрятали на горной базе недалеко от Баграма. Тренировали американцев, сами на операции не выходили, потому что ясно дали понять, что против мусульман, братьев по вере – оружие не поднимут. Американцы были согласны с такой постановкой вопроса, американцы вообще мастера стравливать . Но что в Турции, что в Афганистане – горы были чужими. А здесь – все свое, все знакомое – журчащий ручеек с ломкой, ледяной водой, серый, пошедший трещинами от старости камень, которому больше лет, чем им всем, вместе взятым, ящерка, скользнувшая по каменной осыпи и юркнувшая в одной ей известную норку. Контрабандисты, когда гоняли здесь машины, боялись в основном обвала или селя – но Басаев этого не боялся. Это были его горы, и с какой стати они должны были убивать его, столько отдавшего за их свободу, за свободу народа, их населяющего?
На самой границе, там, где не было пограничного столба, но там, где проходила граница великой державы – их, как и договаривались, ждал автомобиль, «Русский Волк», новый бронированный внедорожник, используемый специальными частями. Около него стоял один человек, подняв вверх руку с автоматом...
– Всем внимание! – Басаев поднес ко рту рацию. – Огонь по первому выстрелу! Начинаем проверку!
Пассажир с головного «КамАЗа» – грузинская машина дорожной полиции уже не сопровождала их, ей в горах, на этой дороге, было нечего делать – вышел из машины, подошел к встречающему. О чем-то коротко переговорил – и пошел обратно.
– Отбой, все правильно, – сказал он в рацию, – это Ваха, он из наших. Из Чабан-махи.
Было когда-то такое село – там, на русской территории жили по законам шариата и готовились к боям с русской армией, строили долговременные огневые точки. Богато, кстати, жили – около каждого дома по «КамАЗу» было, иномарками владели угнанными. Потом пришли русисты и взяли село – но не сделали так, как сделал бы генерал Ермолов, не казнили всех мужчин. А надо было бы – Ваха, перекрасившись, поступил в ФСБ по протекции генерала Проносова и теперь помогал боевикам, терроризировавшим республику.
И Шамилю Басаеву проехать в Россию, чтобы сеять смерть – он помогать вызвался с удовольствием...
Так получилось, что дорога была очень узкой и развернуться тут, не упав в пропасть, было невозможно. Поэтому двинулись так – первым шел Ваха, корректируя движение по рации, дальше задом сдавал «Волк», дальше – ползли «КамАЗы».

* * *

Проникшее на территорию России бандформирование, информацию о котором Союз ветеранов получил от чеченского разведчика, генерала Салмана Рзаева, и подтвердил, взяв под наблюдение предателя, генерала ФСБ Проносова – повели от самой границы, от Бежты – потому что до Бежты чеченцы не могли никуда деться, они были привязаны к горной дороге. Слежку следовало вести максимально осторожно, не годились ни подвижные, ни неподвижные наблюдательные посты, чеченцы были стреляными волками и могли заподозрить неладное на ровном месте. Кроме того – чеченцы имели поддержку от американцев, выполняли задание американцев – и это было еще опаснее. Поэтому – для наблюдения использовался тяжелый беспилотный летательный аппарат типа Huron, закупленный Министерством обороны России в Израиле. Паря на высоте несколько километров, он не был виден с земли и не вызывал никаких подозрений.

* * *

Колонна с бандитами шла без остановок. Генерал Басаев понимал, что даже малейшая заминка может привести к расшифровке всей операции – поэтому спешил. От Бежты горной дорогой они прошли на Хебду, потом на Хузнах, потом на Буртунай – и так дошли до Хасавюрта, города, который генерал никак не хотел миновать в своем путешествии, потому что именно там абреки унизили Русню. Не заезжая в сам город, оттуда они ушли на Бабаюрт, миновав Кизляр – на Тарумовку и в районе Артезиана – пересекли границу с Калмыкией. В Калмыкии были очень жадные и наглые менты, они совсем краев не видели – но колонна упорно перла вперед, ничем не отличаясь от обычной колонны антитеррористических сил на Кавказе. Так, степными дорогами, не обращая внимания на милицейские посты, они дошли до Элисты, обогнули ее – и вошли на территорию Ростовской области. Там, в одном из селений недалеко от Ростова, их ждал временный приют – в селении жили чеченцы, они внедрились сюда уже очень давно и создали здесь временную базу. Им строго-настрого было приказано не привлекать к себе внимания, не бить местных, никого не насиловать, не танцевать лезгинку и не стрелять в воздух. Гонец, проверивший явку недавно, подтвердил, что она безопасна. Тем более – хутор этот отстоял от других довольно-таки на много, и посторонние люди сюда не совались, понимая, что с чеченцами лучше дел никаких не иметь. Заезжали пару раз казаки – но придраться было не к чему, да и жалоб от местных не было – живут себе чеченцы, убежавшие от войны, и живут. И пускай живут.
Загнав машины во дворы – они им еще должны были пригодиться, обновив выкопанные неподалеку в степных логах схроны и блиндажи – чеченцы принялись ждать сигнала от американцев.

23 июля 2015 года
Ростов-на-Дону, Россия
Союз ветеранов

Тот же «Хаммер», который в свое время отметился на Левбердоне – подрулил к одному из складов, которые располагались там, где раньше были садоогороды, севернее улицы Панфиловцев, погасил люстру – шесть фар, установленных на штанге над крышей. Из «Хаммера» вышел человек в гражданском, невооруженный и в шапке, тот самый, которого тайно уважали все бойцы бывших внутренних войск, потому что он плюнул на карьеру и сделал то, что многие мечтали сделать, – врезал. Прорвался в приемную к министру и врезал, врезал по морде лица всем этим жирным, трусливым холуям, которые умеют только громить, пилить, прихватизировать – а создавать, ставить даже не учатся. Потом этот же человек по велению сердца вступил в Союз ветеранов, хотя у него было налаженное охранное дело, и он мог бы как все – купить квартиру в Москве и денежки за границу переводить. Звали этого человека – Илья Павлович Бекешев.
Склад охраняли его люди, все, кстати, по закону – ну почти, потому что на «Сайгах» охранников были американские, тридцатиместные магазины, а к гладкоствольным «Вепрям» – в дежурках хранились тоже американские, двадцатиместные. Поздоровались они со своим шефом не так, как на гражданке – а отдали честь, и подполковник Бекешев – тоже отдал честь. Союз ветеранов, кстати, очень осторожно подходил к вопросу нарушения закона, и когда можно было не нарушать – старался не нарушать. Например, какой смысл вызывающе шастать по городу с автоматами – когда можно честь по чести зарегистрировать частное охранное предприятие с помощью сочувствующих людей в МВД, под это дело выправить людям оружие и корочки, заодно и работу дать, потому что охранять все равно надо, уровень преступности очень высокий. Заодно так и на Кавказе можно работать – странно, но даже местные, кавказские торговцы, как только в городе появлялось частное охранное предприятие Союза ветеранов – бежали заключать договора, и именно с русскими, а не с местными. Люди – и кавказцы в том числе – устали жить в беспределе. Ведь что такое беспредел? Это полное отсутствие законов – и не надо, кстати, говорить, что у ваххабитов порядок – ваххабиты грабят еще чище. Вот представьте себе – ты торгуешь чем-то, одеждой, к примеру, семью кормишь – и в то же время ты должен всем. Когда к тебе приходит милиционер – из местных, кстати, не русский, все это местные делают – ты должен ему дать, потому что он заплатил за свое место и теперь старается как можно быстрее отбить вложенное. Когда ты везешь товар и у тебя на пути русский блокпост – ты опять должен дать, иначе русские омоновцы, которые приехали сюда в командировку и тоже хотят заработать – тебя ограбят и изобьют. Наконец, когда к тебе приходят ваххабиты и говорят, что раз ты занимаешься бизнесом, то ты должен давать на джихад, а иначе сожгут магазин с товаром, убьют тебя и всю твою семью, – тогда ты начинаешь думать, а на хрена вообще все это, на кого я работаю, на себя или на тех, кто тебя обирает. А вот если ты заключил договор с Союзом ветеранов и поставил его охранников – то ты платишь только им, причем ровно столько, сколько тебе назвали, и ни рублем больше. Были попервоначалу непонятки – например, когда один из торговцев в Хасавюрте отказался платить налог на джихад – у него, как и обещали, для начала сожгли магазин с товаром. Но и Союз ветеранов сделал то, что обещал, – торговца с семьей вывезли куда-то в Россию, а на следующую ночь к большому и роскошному дому, где жил руководитель бандподполья – это все, кстати, знали и ничего не делали, – подъехал «УАЗ» и из него вышли несколько человек, и у каждого был огнемет «Шмель». Они ударили по дому, дом сгорел, вместе с ним сгорел лидер бандподполья и вся его многочисленная семья. После этой и еще нескольких расправ Союз ветеранов приобрел репутацию – самое важное, что только можно приобрести на Кавказе. На Кавказе нельзя приобрести репутацию ни красивыми словами, ни большими деньгами – там можно приобрести репутацию только применением силы. Но силы не всякой. На Кавказе уважают силу – но сила, которую применяли официальные власти, была слабой и коррумпированной. Примеры? Ну... к примеру, сотрудники ФСБ во время второй чеченской и после нее приобрели неприятную привычку – похищать, тайно умерщвлять и тайно хоронить тех, в отношении которых были явные доказательства их причастности к бандподполью, но официально их привлечь к ответственности было нельзя. Эскадроны смерти... это могло пройти в Аргентине, но никак не проходило здесь. Получалось, что эти люди, применяя силу тайно, сами же и боялись – и своей силы, и ответственности, на Кавказе это прекрасно чувствуют и помнят слова имама Шамиля – тот не мужчина, кто думает о последствиях. В результате – действия ФСБ пугали, но не более. Кроме того, фээсбэшники применяли силу только к рядовым участникам бандподполья, к мелким полевым командирам – а наверх не лезли, и этим они опять-таки показывали свою слабость, потому что все знали, что верхние – связаны с теми, кто в Москве, и в обиду их не дадут, только попробуй их убить. А вот Союз ветеранов и его действия были своего рода вызовом – как только затронули их интересы, они ударили по самому главному, и убили не только его, но и всю его семью. Тем самым – они показали свою силу и бросили вызов местным элитам, как официальным, так и неофициальным. Более того – они защищали тех, кто им доверился, не только от ваххабитов – но и от ментов, как своих, так и русских, показывая тем самым свою честность и последовательность. Если, к примеру, колонна с товаром идет под охраной Союза ветеранов – значит, ни на одном посту ничего платить не будут, а если кто-то попытается вымогать под любым предлогом – так этого не оставят. Именно это и нужно было Кавказу – прямая, честная и беспощадная сила, не вовлеченная ни в какие местные кланы и взаимоотношения между ними, стоящая над грызней, над схваткой, карающая за крысятничество своих и не останавливающаяся ни перед какой жестокостью в отношении чужих. На самом деле так должна была вести себя власть, если она хотела быть властью. Если, к примеру, в городе проживает глава бандподполья, но официально он просто мулла или предприниматель и об этом знает каждый пацан в городе – то власть, если она власть – не должна делать вид, что ей об этом ничего не известно, иначе она не власть. Если она власть – она должна забрать этого человека и расстрелять его или отправить в лагеря, и неважно, есть доказательства или нет, тут не Лондонский высокий суд, тут Кавказ. Если власть этого не делает, если представители этой самой власти ездят к такому человеку и советуются, а то и дань платят, чтобы все спокойно было, – значит, населенный пункт находится под контролем бандформирований, пусть даже на каждом углу портрет Путина висит. А если приходит сила, которая, для того чтобы утвердиться в качестве силы, убивает такого человека и всю его семью и почти открыто заявляет, что если ее не будут признавать в качестве силы – то она и дальше будет всех убивать, – на Кавказе такую силу признают и будут уважать. А если эта сила справедлива и соблюдает законы, пусть даже те, которые она сама и установила, и законы эти просты и понятны для всех, такую силу будут любить.
Но Илье Павловичу сейчас было не до Кавказа и не до Дагестана. Он ехал из центра слежения ГРУ, которому и принадлежал беспилотник, ехал с новостями. У Союза ветеранов тоже были беспилотники, официально – они использовались для контроля состояния трубопроводов, с которых то и дело воровали нефть. Но для того уровня операции, которую они затеяли – несколько дней контроля на значительном удалении, – таких беспилотников не хватало, и поэтому они были вынуждены обратиться в ГРУ, где у Ильи Павловича работали друзья. В ГРУ многие поддерживали Союз ветеранов, в отличие от ФСБ, где ветеранов ненавидели. Вообще, ФСБ была в фаворе, в то время как в погромленных ГРУ и МВД многие озлобились на власть и именно поэтому поддерживали ветеранов. На юге, рядом с Ленинаваном, был крупнейший в России центр наблюдения и прослушивания ГРУ, он работал на Украину, на Крым, на Турцию и на Кавказ, там же с нуля построили площадку для взлета-посадки беспилотников. Вот оттуда и ехал подполковник Бекешев.
Павла Петровича Бекешев нашел на первом этаже – тот, нацепив на нос очки, которые обычно не носил, просматривал какие-то бухгалтерские документы, какие-то из них подписывал. В этом складе хранили обмундирование, средства связи – ни то ни другое не запрещалось к гражданскому обороту – и тут же теперь держали пленников. Всех – пленников, вроде как для обмена.
– Здравия желаю, – поздоровался Бекешев, – есть новости. Где Белый?
– В увольнительной до восемнадцати ноль-ноль. Скоро Кузанцев приедет. Говори.
– Может – дождемся.
Генерал посмотрел на подчиненного через очки.
– Время – это жизни, подполковник. Докладывайте.
Бекешев подвинул стул, достал из кармана нетбук – на него в центре ГРУ перекачали записи, хотя делать это было категорически запрещено. Поставил на стол, включил, перемотал картинку на нужное время.
– Вот так вот. Как мы и предполагали. Перешли границу по тайной тропе, там их встретили. Машина принадлежит ФСБ.
– Проносов?
– Он самый. Тварь...
Подполковник Бекешев, воевавший в Чечне, люто ненавидел таких предателей, как Проносов. Он знал, что они существуют – сам как-то раз снял с трупа боевика карту, где нанесен был весь маршрут их колонны, по минутам, с частотами связи, с позывными – со всем, в общем. Это было не что иное, как предательство – наглое, откровенное, безнаказанное, немыслимое ни в какой серьезно воюющей армии. Несмотря на то что такое предательство встречалось на каждом шагу – ни в первую кампанию, ни во вторую – за это никого не разоблачили и не расстреляли. В том числе и поэтому Бекешев вступил в Союз ветеранов – одной из его задач было выявление предателей в собственных рядах, в рядах армии и полиции и жестокое наказание их. Все понимали – скоро начнется, и наличие предателей в собственных рядах было недопустимо.
– Забудь, – сказал генерал.
– О чем вы?
– Ты знаешь. Про Проносова – пока забудь, для нас самое главное сейчас – чехи. Проносов – отыгранная карта, им займется Чернов. Предатель, которого разоблачили – уже не опасен, предавать он больше не сможет.
– Хорошо... – Бекешев опять обратился к монитору. – Колонна – шесть грузовиков типа «КамАЗ», бронированных. Вероятно – документы в порядке, военные номера – согласно вашим приказаниям мы не пытались остановить и как-то проверить колонну. Прошли через весь Дагестан в сопровождении спецмашины ФСБ, потом ушли на Элисту. Дальше въехали к нам. В настоящее время находятся в пятидесяти километрах отсюда, на хуторе, принадлежащем некоему Исе Дадаеву. Машины замаскировали во дворах, активности не проявляют.
– Дадаев.
– Дадаев Иса Салманович, уроженец села Центорой, семьдесят пятый год. По нашим данным – относится к тейпу Ботлих, хотя отношений с тейпом не поддерживает. Выехал сюда в девяносто шестом, как объяснил – от грабежей. Женат, два сына и три дочери, две дочери в Москве, одна из них здесь, младший сын тоже здесь, помогают по хозяйству. И сам Дадаев, и сыновья имеют лицензии на владение оружием и гладкоствольным, и нарезным. По данным МВД, на них троих записаны: охотничья винтовка «Саваж» американского производства, два карабина «Тигр», один укороченный карабин «Сайга», штурмовое ружье «Бенелли», две гладкоствольные «Сайги», длинная и короткая, еще одна казачья «Сайга-410», два охотничьих ружья «Иж», горизонталка и вертикалка, четыре травматических пистолета. В общем – целый арсенал, хоть круговую оборону держи. По данным милиции – ведут себя тихо, ни в каких инцидентах замечены не были, что странно. По данным Министерства по налогам и сборам, находятся на едином сельскохозяйственном налоге, фирма зарегистрирована как ООО на старшего Дадаева, то есть налогов почти не платят и почти не отчитываются. Больше ста гектаров земли в собственности, есть ферма и работники.
– Русские? – спросил генерал.
– То есть?
– Работники – русские?
Бекешев пролистнул бумаги.
– Не написано.
– А напрасно. Может, у нас целая диверсионная группа под боком законсервирована. Дальше.
– Из транспорта – два «ГАЗа», «КамАЗ», «УАЗ»-буханка и «Патриот», три трактора, два из них новые, косилку в развалившемся колхозе купили, немецкую, и восстановили. Собственной фермы нет, арендуют у развалившегося колхоза, там же работников нанимают – но покупать не хотят, хотя глава администрации района предлагал, и задешево. Сейчас у них примерно двести голов КРС, есть стада овец.
– Свиней, конечно же, нет.
– Ну, какие тут свиньи... Аллахакбары.
– Могут и завести. Для отвода глаз. Еще что?
– По сути ничего. Живут тихо, никуда не лезут. Все.
– Законспирированная база для поддержки специальных операций, – подвел итог генерал, – скорее всего, если копнуть, то там и схроны отыщутся, и много чего другого.
– Уже отыскались, товарищ генерал.
– То есть?
– Этот беспилотник... он там дежурит, днем и ночью. Видно, как они ходят, схроны проверяют. Полдня поработал – и адрес готов, только работай, все как на блюдечке. Эх... мне бы эту машину в двухтысячном, я бы...
– Чем богаты, тем и рады. Хорошо, что сейчас есть.
– Да... Товарищу Табуреткину это зачтется...
И двое отставных офицеров – один армии, другой – милиции, посмотрев друг на друга – от души рассмеялись. Хотя смешного во всем в этом – было мало.

Хутор, молокозавод
Тот же день

Дадаев Иса Салманович, довольно известный в районе фермер и предприниматель, который в одиннадцатом году даже получил из рук главы администрации района диплом «Предприниматель года» – вышел из молокоприемного пункта принадлежащего ему молокоперерабатывающего цеха, счастливо улыбаясь и застегивая ширинку. Только что он совершил ритуал, который совершал ежедневно все то время, как у него появилась собственная переработка молока, – помочился в молоко, которое через несколько часов будут пить русские свиньи и поить им своих свиненышей. На приемке работал нохча, его сородич, глядя на это, он только ухмыльнулся – может, и сам мочится, когда хозяина нет. Молока много, на вкус незаметно – а Исе Салмановичу ох как приятно...
Почему-то в последнее время – возобладала точка зрения, что договориться можно со всеми и обо всем, с любым врагом можно договориться о каких-то устраивающих обе стороны условиях сосуществования, что война – это крайнее средство, которого надо избегать любыми путями, что худой мир всегда лучше доброй ссоры. И вот – уже появляются историки, которые говорят, что надо было не добить фашиста в его логове – а остановиться на границе и начать переговоры о компенсации за причиненный ущерб. И вот – представители армии великой державы, деды которых брали Будапешт и Берлин, в маленьком, доселе никому не известном Хасавюрте подписывают акт капитуляции – и кому! Бандитам – вместо того, чтобы загрузить бомбардировщики бомбами, подвезти побольше гаубиц к снарядам – и бомбить, обстреливать до тех пор, пока не останется в живых никого из дерзнувших посягнуть на великое государство. И вот – председатель правительства великой державы ведет переговоры о проходе в Чечню группы бандитов, захвативших роддом, вместо того чтобы приказать войти в первое попавшееся село и всех там, от мала до велика – расстрелять, а через час, если заложников не освободят – расстрелять еще одно село, и так до тех пор, пока либо заложников не освободят, либо не останется в Чечне чеченцев. И вот – представители другого великого государства, деды которых брали Окинаву и Сеул, ведут какие-то переговоры о мире с представителем бандитов, дают ему несколько сотен тысяч долларов – а потом оказывается, что это парикмахер, и это вместо того, чтобы за каждый выстрел в их сторону из какого-то села – расстрелять всех, кто найдется в этом селе, а село сровнять с землей. Отступление начинается с малого, заканчивается всегда крахом – и великие военачальники прошлого, из тех, кто приказывал пленных не брать и живых за собой не оставлять – с грустной усмешкой глядят с небес на наши потуги закончить идущие уже много лет непрекращающиеся войны. Они расплатились за свои грехи, за все расплатились, и нам – не в чем их упрекнуть.
Иса Салманович Дадаев хоть и не был близким родственником Шамиля Басаева – но родился в его тейпе, Белгатой и это во взбудораженной республике – значило многое, потому что твоя сила измерялась по силе твоего тейпа, а с Белгатоем вступать в конфликт мало кто хотел.
Когда началось – Иса Салманович работал в колхозе трактористом, и, наверное, так и работал бы до конца жизни, как Шамиль Басаев, наверное бы, закончил институт нефти и газа и стал бы уважаемым человеком, нефтяником. Как Аслан Масхадов, может быть, стал бы генералом, потому что его бывшие командиры отзывались о нем как о грамотном и требовательном командире; как Джохар Дудаев вышел бы в отставку и пользовался бы авторитетом в республике как первый генерал, да еще и афганец. Может быть, он стал бы депутатом от Чечни, а может быть, и возглавил бы Чечню законным путем. Увы... все пошло по-другому.
История вооруженного конфликта в Ичкерии намного сложнее, чем кажется. В восемьдесят девятом, когда еще не было понятно, рухнет СССР или все-таки удержится на плаву, – группа предателей и врагов народа начала готовить конфликтную ситуацию на Кавказе с целью дестабилизации обстановки в стране. Для этого была выбрана Чечено-Ингушская АССР – не самый очевидный выбор, это была на тот момент едва ли не самая спокойная республика Кавказа. Первый секретарь ЧИАССР в восьмидесятые годы сделал немало для республики – Грозный, особенно центр, был совершенно новым, построенным по последним советским строительным технологиям. В республике была нефть, причем какая нефть – едва ли не лучшая по качеству из тех, какая была в СССР, ей разбавляли дурную, сибирскую сернистую нефть, чтобы продать полученную «русскую смесь» за хорошую цену. Гораздо проще было дестабилизировать Дагестан – этакий мини-СССР, где было больше тридцати народностей, зачастую совсем чужих друг другу, или Осетию – из-за проблемы Северной и Южной Осетии. Но решили сделать ставку на Чечню – на генерала Дудаева и полковника Масхадова, которые тогда служили в Прибалтике. На сцену вышла некая дама, депутат Верховного Совета СССР от одного из прибалтийских округов, лицо, входящее в Межрегиональную депутатскую группу и приближенное к Борису Николаевичу Ельцину. Именно эта дама, дав некие гарантии от имени Москвы – внушила Дудаеву и Масхадову мысль о возможности и необходимости сепаратистской дестабилизации Чечни с последующим распространением заразы на весь Кавказ и провозглашении сначала как отдельной республики в составе СССР, а потом и независимой от СССР Конфедерации горских народов. Все это было сделано с ведома и по заготовкам британской разведки. Британцы играли на Кавказе вот уже две сотни лет, и создание подконтрольного Британии государственного объединения на Кавказе было их давней мечтой.
Так получилось, что провозгласили независимость, колхоз распался, и Исе Салмановичу – тогда была жива Фатима, его супруга – надо было чем-то кормить семью. Да и дом... они жили до сих пор в родительском, а надо бы свой... а как заработать.
С этими вопросами Иса Салманович поехал в Город – так чеченцы называли Грозный, просто Город, и с этим вопросом он подошел к своему дальнему родственнику, который тогда еще не был дивизионным генералом, у него было всего пара десятков человек и семь автоматов на всех. Еще он любил хвастать тем, что девятнадцатого августа девяносто первого года пришел к Белому дому с сумкой, а в сумке были гранаты. Выслушав своего незадачливого родственника, Шамиль рассмеялся, похлопал его по плечу и спросил – есть ли в селе русские? А услышав, что есть, сказал только – ну и поехали.
Поздно ночью они приехали в родное село Исы и подъехали к дому агронома, который был русский и которого уважали все в селе, потому что он был умный, хорошо писал письма и помогал односельчанам, когда кому-то надо было написать в сельсовет, или в милицию, или в райком, или еще куда. Выбив двери, вломились в дом. У агронома была старая жена, две дочери и сын, одной дочери было семнадцать, другой – одиннадцать и сыну десять лет. Жену ударили прикладом по голове в самом начале, и она к утру умерла, агронома забили насмерть прикладами и сапогами, а потом, чтобы удостовериться, что он умер – перерезали ему горло. Дочерей изнасиловали все вместе, насиловали до самого утра, одна из них умерла, а другую ударили по голове молотком и убили. Сына Алимжан тоже изнасиловал, другие побрезговали, потому что Аллах запрещает мужчине совокупляться с мужчиной – а Алимжан сидел в тюрьме (где его опустили, называли «Аля», за что он ненавидел русистов), и для него это было в порядке вещей. Потом Алимжан взял молоток, чтобы добить мальчишку – но Шамиль остановил его, дал молоток Исе и сказал – давай. Докажи, что ты мужчина. Иса взял молоток, посмотрел на стоящих кругом бандитов – потом зажмурился – и ударил изо всей силы молотком по голове мальчишки, привязанного к столу. Под клювом молотка хрустнуло.
После того что сделали – тела отвезли за село и выбросили, а Басаев сказал Исе, что дом его и он может туда заселяться. Но получилось все немного не так, как он хотел – сельчане после этого смотрели на него косо, с Фатимой никто не разговаривал, а потом Исе сказали, что Дауд Казиханов, молодой парень из рода Казихановых, уезжая из села, сказал, что рано или поздно вернется и отрежет Исе голову. Все дело было в том, что он любил старшую дочь убитого агронома, пусть она была и русской – и то, что Иса и бандиты сделали с ней – ему не понравилось. А Иса понимал, что чеченцы – не русские, и если Дауд это сказал – рано или поздно он попытается это сделать. Поэтому – он еще раз поговорил с Басаевым и через неделю перевез супругу в Грозный. Поселились они в довольно престижном месте, на Ленинском проспекте, рядом с автобусной станцией. Квартиру добыли, опять-таки выселив оттуда русистов.
Так как в Грозном пахать было нечего – Исе ничего не оставалось, как вступить в бандформирование Басаева. Получил автомат, сородичи научили из него стрелять, хотя получалось не так чтобы хорошо. Ну, да автомат есть автомат – хлещешь и хлещешь, хоть какая-то пуля, но попадет. Да и зачем автомат? Вот они пришли в семью к русистам, которые продали кому-то квартиру и собирались уезжать – деньги они отобрали, а главе семейства вбили в голову гвоздь. И что? У этой свиньи было дома ружье – и он даже не попытался из него выстрелить.
Платил Басаев мало, поэтому деньги добывали грабежами. Тут Исе повезло – одному его сородичу по имени Зелимхан, который тоже был с Центороя, нужен был человек, который мог бы водить машину – бензовоз, потому что сам Зелимхан этого делать не мог. Бензовоз, конечно, не трактор – но что-то похожее на него, а права на дороге давно никто не спрашивал, кто как хотел тот, так и ездил. Вот Иса и стал подрабатывать – они с Зелимханом подъезжали к трубопроводу, когда там гнали девяносто второй бензин, там была дырка, заткнутая деревянным колышком, на котором было имя Зелимхана, они доставали этот колышек и присоединяли шланг со специальным переходником, который Зелимхану сделали за пятьсот долларов – и горючее текло в цистерну. Потом везли в Город и продавали тем, у кого были уже большие машины – бензовозы, они везли топливо в другие республики, потому что в Городе смысла продавать его не было, кто хотел заправиться, тот простреливал трубу и заправлялся. От этих доходов Зелимхан платил Исе – немного, но выходило вполне достаточно, и Иса не обижался, потому что у него не было ни своего бензовоза, ни дырки в трубе.
Потом началась война.
Война началась неожиданно – и в то же время ожидаемо. В республике было много людей, которые ненавидели Дудаева, потому что тот слишком много брал себе, ничего не давал другим, и вокруг него постоянно были отъявленные бандиты. Сам Басаев, когда они сидели вместе, мужчины из ополчения – сильно ругал Дудаева, говорил, что тот гад – но был на его стороне. Потом взбунтовался Горсовет, бунт подавили – но многие ушли на север и там начали готовить ответ, а русисты им помогали. Хасбулатов, Авторханов, Лабазанов, Завгаев – все они были против Дудаева, и это были авторитетные люди в республике. Иса знал, что среди оппозиционеров есть Казиханов, и он, доведись им встретиться – не преминет свести с ним счеты. Отряды Басаева участвовали в рейдах против оппозиционеров – но Иса заметил, что Басаев бережет свой отряд и старается не посылать его под пули, иногда даже саботируя прямые приказы. Оно и было понятно – в Ичкерии было мало кадровых военных специалистов, а кто был – были на стороне оппозиции почти все. Положить отряд – можно было запросто, а он полковнику Конфедерации горских народов Кавказа, воевавшему в Абхазии – еще пригодится, Басаев нюхом это чуял.
Потом, когда стало понятно, что оппозиции не справиться – пришли русисты.
Фатиму, которая была беременная – он отправил из Грозного и сильно потом пожалел об этом. Лучше бы она погибла рядом с ним. Сам он с Басаевым и его отрядом жег русские танки, пока в первых числах января нового года русисты не узнали порядок замены людей на позициях и не нанесли удар «Градом» аккурат в это самое время.Тогда отряд Басаева потерял половину только убитыми, а из оставшейся половины многие были ранены, а кто и инвалидом стал – можно было говорить о полном разгроме басаевского отряда. Сам Шамиль в тот день едва не застрелился, Ису и некоторых других, раненных, вынесли ночью из Города и переправили в горы, а потом тайными тропами – в Дагестан, где тогда им помогали, а не встречали пулями. Поэтому-то он не участвовал в рейде на Буденновск, поэтому-то он и выпал из поля зрения российских спецслужб – его посчитали убитым, а потом просто забыли, потому что Ичкерия уже стала независимой, и все материалы на него пропали.
Фатиму убили. В их родной Центорой пришли омоновцы, и вместе с ними пришел Казиханов. Казиханов участвовал в фильтрации. Когда перед комиссией встала Фатима – на девятом месяце, – Дауд рассказал, кто она такая, и попросил у командира ОМОНа разрешения. Командир ОМОНа его дал – будь его воля, он бы вообще выстроил всех, до последнего человека, у рва и расстрелял. Война не располагает к пониманию врага, особенно после того, как третьего дня они нашли тела двоих солдат, которые пошли в самоволку и которых местные кастрировали и вбили в задний проход по бутылке. Получив разрешение, Дауд отвел Фатиму в сторонку и выстрелил ей в голову – надо сказать, что он ее не изнасиловал, как Иса изнасиловал его любимую девушку. Ребенок так и не родился, а тело Фатимы сбросили в общий ров и засыпали землей с бульдозера.
Иса выздоровел только тогда, когда закончилась война и русисты подписали капитуляцию в Хасавюрте. Казиханов, как ему сказали, сражался в здании МВД и погиб во время боев за Грозный. Мстить было некому. А мстить другим Казихановым было чревато – их было больше, а дело не столь однозначное, чтобы пускать с горы камень кровной мести всему роду.
Мстить надо было русским.
Тогда Иса пришел к своему амеру, теперь герою Республики Ичкерия, и сказал, что он хочет отомстить русским, всем русским – и спросил совета, как это сделать. Басаев – у него тогда появился кабинет, настоящий кабинет, как у большого начальника, и карта – отошел к карте, долго смотрел на нее – а потом сказал – вот! Вот эта вся территория – наша, та, которая должна принадлежать мусульманам. Ичкерия теперь свободна – но многие мусульмане по-прежнему находятся под пятой русистов. Добром это не кончится. Следующая война, которая будет, – это война за весь Кавказ, и он, Иса – ценный воин в этой войне, тем ценнее – что он не был в Буденновске и русисты не ищут его. Ему надо будет сказать, что он бежал от грабежей, найти себе женщину – тем более, что вдов много, а без женщины будет подозрительно – и поселиться в Русне. Там, куда они придут – и там должны быть готовы базы, схроны с оружием, явки. Когда они придут резать русских свиней – они придут не в голое поле, а на уже подготовленную инфраструктуру. Именно это – заключил Басаев – Иса должен сделать, если он настоящий чеченец, и это будет лучшая месть русистам.
Остальное было не таким-то сложным делом. Ему подобрали подходящую вдову по имени Малика, трое детей у нее было, муж погиб под пулями русистов, защищая Грозный. Мнением самой Малики никто не интересовался – в Чечне вдова – это существо даже не второго, а третьего сорта, с ней любой может делать все, что ему заблагорассудится, потому что нет мужчины, чтобы защитить ее. Когда в село спускаются с гор боевики, входят в какой-то дом и там есть вдова – то ее обычно отдают боевикам на потеху, всем вместе. Если боевиков нет – вдова обычно служит на положении рабыни (иногда и сексуальной, иногда просто рабыни) у близких или дальних родственников, а если таких не осталось – просто у односельчан. Теперь понятно, откуда берутся «черные вдовы»? Для них хоть в петлю, хоть в пояс шахида, хоть в захваченный кинотеатр – без разницы уже. Малике еще повезло, очень повезло – ей дали мужчину, который должен был теперь заботиться о ней и о ее детях, и она должна была поехать в Россию, туда, где нет войны. Иса ее не любил, не мог забыть Фатиму – но спать с ней спал, так появился четвертый ребенок, их общий, а потом и пятый. Остальные – тоже звали его отцом, потому что маленькие тогда были и ничего не помнили.
Иса – переехал вместе с семьей в Ростовскую область, осел на земле, начал хозяйствовать. Денег ему, каких-никаких, дали на первое время, купить трактор, машину, арендовать землю – хватило. Места казацкие – да только казаков мало, пьют многие – повыбила советская власть казаков-то, не стало настоящих, которые что с шашкой, что с плугом – и, конечно, ни за что бы не позволили поселиться на своей земле чеченцу. Иса – работящий, умеющий работать на тракторе, непьющий, оказалось, что и с коммерческой жилкой – быстро выбился в люди, уже к нему стали идти и говорить – возьми наши наделы, которые от колхоза остались, да и хозяйствуй. И жить бы, как люди живут, Исе, благо пять детей в семье есть, да и жена тоже есть, дело, какое-никакое, варится, да и нет здесь никакой войны. Вот только если бы Иса забыл – не был бы он горцем, чеченцем. Это русские свиньи забывают и прощают, и собственные национал-предатели – тоже. Иса – был не из таких.
Когда началось в Дагестане – Иса приготовился, проверил схроны, каких заложил уже немало, съездил к атомной станции, которую вполне можно было захватить и взорвать. Да вот только – сначала про него и вовсе забыли, потом – от Басаева пришло письмо, короткое, приказано было – не дергаться, никак не проявлять себя, жить, как жил. Иса, стиснув зубы, подчинился.
Басаев появился в пятом – грязный, страшный, одноногий, на какой-то бежевой «шестерке», с ним был еще только один человек. Прожил у Исы Салмановича больше месяца, приходя в себя. В горах – волков обложил спецназ, погнал на стрелков, на пулеметные и гранатометные расчеты, замаскированные впереди, вызвал огонь артиллерии. Басаеву пришлось уходить одному, бросив на гибельный прорыв, на русские пулеметные расчеты весь свой отряд ради того, чтобы уйти самому, с собой взял только самого верного человека, одного. Они часто говорили по вечерам – о национал-предателях, о шахадате, о будущем едином исламском государстве на Кавказе. Басаев говорил, что их предали – и Москва, и те, кто был в Чечне. Ради того, чтобы утвердиться у власти, часть чеченской элиты вступила в сговор с Москвой, отдала всех волков на съедение. Кому-то очень не нравилась первобытная демократия Ичкерии, кто-то хотел править в Грозном точно так же, как в Москве Путин – опираясь на вертикаль власти. Кровью русских солдат и кровью чеченских волков – вертикаль власти была отстроена.
Когда по новостям показали, что Басаева русская ФСБ взорвала в машине – Иса не поверил. Потом наступила мрачная ярость, он подумывал о том, чтобы взять побольше оружия, раздобыть пулемет, которого у него не было – и ворваться на вокзал или в больницу русистов, чтобы забрать их как можно больше перед тем, как спецназ уберет и его. Успокоился – когда через месяц пришло письмо, которое написал Доку Умаров, амер всех ваххабитов Ичкерии, продолжающий борьбу.
Сейчас – Иса Салманович жалел, что не взял пулемет.
Ичкерии больше не было. Была часть Русни. Никто не хотел идти в горы, все делали свой беркат, чем-то торговали, получали неизвестно за что помощь из окровавленных кровью чеченского народа русских рук. Уважаемые люди республики в открытую говорили, что прошли те времена, и больше никто не согласен идти в горы, питаться «Сникерсами» и убивать русистов. И ведь и в самом деле прошли – с Ростовской области это было отчетливо виднее, чем из самой Чечни. Боевые отряды узурпатора ловили и убивали одного воина джихада за другим, и это могло быть результатом только одного – предательства, самого гнусного и подлого предательства, когда сначала ты скрываешь воина Аллаха у себя в подвале, а потом, выйдя на улицу, звонишь по сотовому кяффирам, чтобы приехали и убили. Если народ поддерживает, если в народе нет предателей – воины неуловимы.
Тяжкая, мутная злоба копилась в душе Исы Салмановича все эти годы. И даже то, что он регулярно добавлял аромата в молоко для русских свиней – эту злобу не очень-то выплескивало. Мочой злобу не выплеснешь, она расплескивается только кровью.
Солнце взошло на горизонте для Исы Салмановича только тогда, когда к нему пришли и сказали, что Шамиль жив и ему нужна его помощь для того, чтобы убивать русистов. Но он все равно не верил – до тех пор, пока во двор его дома не вкатился бронированный «КамАЗ» и с него не соскочил на землю – новый протез давал возможность двигаться точно так же, как если бы были обе ноги, – Шамиль...

Ростов-на-Дону, склады
Тот же день

Последним на совещание приехал действующий полковник Национальной гвардии Александр Владимирович Кузанцев – он был на службе, государевым человеком, и поэтому не шиковал на «Хаммере», пусть и подержанном – а ездил на скромном «Уаз-Патриот». Правда, бронированном, так что стоил он всяко подороже подержанного «Хаммера».
Полковник Кузанцев – только что потерял три часа на очередном бессмысленном совещании, тире накручивании хвостов, тире попытке начальства прикрыть свои задницы на случай, если чего произойдет, и потому находился не в лучшем расположении духа. Совещание было межведомственным, и это только подлило масла в огонь: большую часть времени его непосредственный командир гавкался с начальником Антитеррористического центра ФСБ – пытались перевалить друг на друга ответственность за то, что еще не произошло. Все повторялось – как когда-то в Ичкерии у каждого ведомства была своя частота и свой список позывных – это было не по дурости или недосмотру, а потому что всякая попытка объединить заканчивалась посылами друг друга по связи в пешее сексуальное путешествие и присвоение собеседнику званий типа «федерал» или «мент поганый». Вот так было налажено взаимодействие – и с тех пор мало что изменилось, полковник Кузанцев мог навскидку вспомнить с пяток случаев только последнего времени, когда АТЦ ФСБ делал все, чтобы нагло и вызывающе их подставить.
Портфель Кузанцев оставил в машине – он ему не был нужен здесь. Предъявил удостоверение – здесь его знали в лицо, но порядок все же есть порядок.
– Добрый день, – поздоровался генерал первым.
– Добрый, Павел Петрович.
– Прозаседались? – проницательно спросил генерал.
– А... – махнул рукой Кузанцев, – глаза бы не глядели. Я вот думаю – в войну такое же г...о было? Или все-таки по-другому?
– Да как знать, как знать. В Афгане – уже по-взрослому грызлись.
– Объявили?
– Да, оранжевый уровень. И то – со скандалом.
– Б...и, – выругался Бекешев.
– Мы им не дали всю информацию, – напомнил генерал.
– Все равно! Б..., пока жареный петух в ж... не клюнет – мы и не чешемся. Кремль, что ли, подорвать, чтобы проснулись.
– Хорош демагогию разводить... – подвел итог генерал. – Илья, запусти еще раз свою шарманку. Пусть Саша посмотрит.
Полковник Кузанцев молча просмотрел нарезку с беспилотника.
– Пять машин, значит – до сотки бойцов. Сопровождение... реальное?
– Точно. Дагестанский АТЦ.
– Проносов?
– Он...
Кузанцев сжал кулаки, но ничего не сказал.
– Я так понимаю, американцы?
– Видимо, да. Наши люди отфиксировали учения на территории Польши. Проводил ГРОМ. Задача – захват объекта при десантировании с вертолетов в условиях сильного огневого противодействия противника.
– Сильного, – усмехнулся Бекешев, – это радует. Хоть за лохов нас не держат больше.
– Хорошего в этом нет! – отрезал генерал. – Если ты силен, старайся казаться слабым. Чем сильнее мы в их глазах – тем большую силу они против нас пошлют. По нашим данным, учения дали неудовлетворительный результат, было признано, что при высадке не обойтись без тяжелых потерь, при этом выполнение задачи не гарантируется. У нас нет сведений относительно таких же учений на территории США – но, вероятно, они проводились. Результат – вероятно, тот же, если американцы не заложили изначально более низкий уровень сопротивления. Россия – это не Сонг-Тай, и все это прекрасно понимают. Они не смогут держать вертолеты длительное время над объектом, я даже считаю, что они вовсе не решатся рискнуть вертолетами. В конце концов – Могадишо у них уже было, и все об этом помнят. Ликвидацию Бен Ладена они тоже помнят, один вертолет они потеряли – а тут будет не один, тут не Пакистан. Нет смысла спасать одного пленного американского военнослужащего, если при операции в плену может оказаться десяток, если не больше. Поэтому я предполагаю, что операция будет комбинированной. Ударная группа чеченцев – не исключено, что, кроме той, которую мы отследили, есть еще несколько, возможно также задействование американских боевых пловцов, которые могут подняться вверх по течению Дона, используя в качестве базовых суда поддержки рядом с Крымом, – наносит первый удар, их задача – завязать бой, вынудить нас раскрыть наши огневые точки и схему обороны объекта. Дальше – возможен либо удар с БПЛА, либо они просто передадут данные, полученные со спутника, американской ударной группе. Я не исключаю также и того, что чеченская группа переброшена сюда для того, чтобы совершить отвлекающий теракт или даже серию терактов. Численность чеченской террористической группы говорит о том, что террористический акт может быть очень серьезным – например, захват медицинского центра, в котором больше тысячи тяжелых больных. Возможно также, что в задачу чеченским террористам поставлено совершение диверсий на объектах ПВО региона, чтобы дать зеленый коридор вертолетам с польским и американским спецназом. Второй этап – это, собственно, штурм комплекса, где мы сидим, скорее всего, совместный, польско-американский штурм, потому что здесь есть и польские, и американские пленные. Далее – отход. Я предполагаю, что американцы не будут держать вертолеты над объектом – а посадят их где-то в окрестностях города, чтобы поднять только тогда, когда заложники и группа спасателей будут на борту. Так они снижают риск их поражения комплексами ПВО – они не могут не знать, что ПЗРК, способный сбить истребитель, не то, что вертолет – имеется в боеукладке каждого БТР, что им теперь будет противостоять подготовленная, достаточно хорошо оснащенная регулярная армия. После того как американцы и поляки с заложниками достигнут вертолетов – максимально быстрый отход на территорию Украины, тут совсем рядом, а американские вертолеты спецназа способны совершать полет в ночных условиях и в режиме следования местности, перехватить их будет очень сложно. Если бы мы не были предупреждены заранее – почти невозможно.
– Откуда взялись эти чехи... – недовольно сказал Кузанцев. – Куда Кадыров смотрит?
– Это не чеченские чеченцы. Они пришли с территории Грузии, по крайней мере колонна пришла оттуда. Мы предполагаем, что это чеченцы из американского учебного центра, сейчас находящегося в Афганистане. Думаю, вы все помните, что в середине нулевых годов на территории Турции был организован особый учебный центр НАТО, которым пользовались в основном американцы. Центр был организован в горной Турции, преподаватели – в основном чеченцы. Предметы, преподаваемые в центре, – действия в высокогорной местности, действия мелкими группами, действия против русской армии. Вероятно, американцы учили чеченцев современным методам ведения войны, в частности использованию систем наведения НАТО, а чеченцы учили американцев тому, что знали сами. В частности, именно в этом центре отрабатывалась технология так называемого «боевого роения» – действий мелкими группами с высокой степенью самостоятельности, выполняющими как разведывательные, так и ударные функции. Подготовку в этом центре проходили специалисты десятой горной дивизии, подразделения «Дельта», спасатели ВВС, некоторые разведывательно-снайперские взводы, силы MARSOC и некоторые элементы, входящие в экспедиционные силы морской пехоты США. После государственного переворота в Турции, когда новые турецкие власти дали понять, что не собираются терпеть присутствия чеченских боевиков и их лагерей подготовки на своей территории – эта база была передислоцирована в Северный Афганистан. Между Баграмом и аэродромами на территории Грузии налажено интенсивное транспортное сообщение, используются как самолеты ВВС США, так и самолеты подставных авиакомпаний, зарегистрированных в странах – сателлитах США, в основном в Восточной Европе. Вероятно, одним из таких рейсов чеченское бандформирование было переброшено из Афганистана на территорию Грузии, снабжено документами, транспортом, оружием и заброшено в Россию с целью совершения террористических актов. Еще раз подчеркиваю, товарищи, – нам придется иметь дело не просто с бандой чеченцев – а с подготовленным специалистами НАТО боевым подразделением, способным наводить высокоточное оружие и вести бой с использованием современных технических средств. У них могут оказаться и тепловизоры, и много чего еще. Мнения, товарищи?
– Может, грохнуть их сейчас, пока не поздно – там, где они залегли? – сказал Кузанцев.
– Тогда мы не заманим в ловушку американцев. Мы же даже пленных собрали в одно место, чтобы подтолкнуть американцев к мысли о возможности их силового освобождения.
– Нахрен нам нужно... с американцами?
– Александр, это решение Центрального совета. Точка. Если ты не хочешь дальше быть с нами – пиши рапорт, не вопрос.
– Молчу, молчу...
– Надо определить возможные цели, – сказал Бекешев, – мы должны прикрыть город от нападения чеченской банды.
– Сначала нужно что-то решить с заложниками. И с обороной этого места.
– Вот и решим сейчас, – сказал генерал. – Саша, у тебя как дела в подразделении?
– Нормально. Начали летний тренировочный цикл, недавно снаряжение новое поступило, в том числе еще три тактических беспилотника. Дали еще шесть прицелов «Шахин», итого – будет двенадцать, поставил на «СВДМ», пусть осваивают. Восемьдесят процентов личного состава обкатаны в командировках. Если нужно будет – усиленную роту соберу и выведу в город очень быстро. Сержантский состав толковый, все с боевым опытом, кое-кто – и с украинским.
– Нужно, – сказал генерал, – у меня все надежды на твое подразделение. Все-таки у нас – сборище, а не нормальная воинская часть. А у тебя – именно воинская часть, серьезная и обкатанная.
– А у меня так, насрано, товарищ генерал? – обиделся Бекешев.
– У тебя все-таки охранное предприятие, Илья, не обижайся. Хотя и хорошее. Вот из граников твои – сколько стреляли?
– Зимой.
– По четыре выстрела... – добавил генерал, – а Александр своих каждый день на стрельбище гоняет, так?
– «КамАЗ» с боеприпасами выставляю, пока не отстреляемся – никто не уходит. Боеприпасами нас нормально снабжают, тут жаловаться грех.
– Вот то-то и оно. Автобусы есть?
– То есть? – не понял Кузанцев.
– Автобусы. Обычные автобусы.
– У нас же броня.
– Вот это и плохо. Если увидят – броня выдвигается к объекту – или обосрутся, или, того хуже, ударят ракетами с беспилотников, и положим людей. Надо автобусы. Понял? «Пазики» или что-то в этом роде.
– Понял...
– Теперь твое, Илья. Доставай все свои заначки. На твоих – самое сложное, ты не обижайся. Обеспечить оборону объекта при первом ударе, продержаться, пока Национальная гвардия не придет к тебе на помощь. Понял?
– Чего не понять... Пацаны готовы, понимают, что не в игрушки играемся.
– Провести контрольные стрельбы, боевое слаживание. Завтра – начнем подбирать места для ракетчиков с ПЗРК и пулеметов.
– Есть.
– Подгони сюда пару банковских броневиков, не лишними будут. Можно и больше. Тревожные группы. Ты сам тут разберешься, у тебя связи есть.
– Так точно.
– Товарищ генерал... – сказал Кузанцев, – а может, вывезти этих, пока не поздно?
– Кого?
– Ну... заложников.
Генерал покачал головой.
– Нет. Во-первых – у американцев отлично налажена разведка, они все прекрасно просматривают. И могут понять, что клетка пуста. Второе – мы играем по-честному. Всегда. Если они ввяжутся в игру – у них должна быть возможность выиграть. А наша задача – не дать им этого сделать...
– А чеченцы, товарищ генерал?
– Что – чеченцы?
– Может, их тормознуть как-то?
– Тормози. Тебе свет дали? Дали. Оранжевый... ну да ладно, хорошо, что не розовый. Вот и обеспечивай безопасность города, усиливай оборону уязвимых объектов. Тебя же для этого на должность поставили – работай.
– Надо наблюдение установить. Рассыплются, как волки... не возьмешь, – сказал Бекешев.
– Никакого наблюдения, только беспилотник, и то осторожно, – мгновенно отреагировал генерал, – рассыплются, потом в самом деле не найдешь. Слишком далеко зашли, чтобы сейчас налажать.
– Кстати – где они остановились? – спросил Кузанцев. – Что это за место такое? По спискам – проходит?
– Расскажи.
– Место как место, только вскрыли. Душманское гнездо еще то. Фермерское хозяйство, довольно известное. Глава хозяйства – Дадаев Иса Салманович, чех. Информации на него нет, ни в чем не замечен.
– Как? – переспросил Кузанцев.
– Дадаев Иса Салманович.
– Вот оно как... – Национальный гвардеец помрачнел лицом. – Всплыл-таки, гад...
– Ты его знаешь?
– Знаю... Вот что, товарищ генерал. Если живы, останемся... Дадаева я буду брать. Лично.
Генерал посмотрел в глаза своему подчиненному, потом, не расспрашивая, кивнул.
– Если живы останемся – бери.

Хутор, пятьдесят километров от Ростова
Тот же день

Шамиль Басаев, командир бандформирования НОРДОС, сидел на первом этаже довольно-таки неплохого фермерского дома, отстроенного для себя Дадаевым, и с любопытством смотрел на Малику, суетившуюся по дому и старающуюся не встречаться взглядом с бандитом и террористом. Но – не встречаться не получалось.
В отличие от своего мужа – хоть их брак и не был зарегистрирован, но, по сути, они были мужем и женой – Малика Хархароева (это была ее настоящая фамилия) – не одобряла терроризм и боялась террористов. Ее муж погиб в Грозном, воюя с русистами – но это было очень, очень давно. И мало ли русистов погибло от пуль ее мужа и таких, как ее муж. Может – хватит? Она вспоминала те месяцы, когда не было Исы и с ней обращались как со скотиной, с рабыней. Она слушала, как мужчины говорят, что надо идти и резать Русню, вырезать русистов – но в душе она хотела быть просто женщиной, смотреть, как ее дети вырастут, найдут свою пару в жизни, сделают ее бабушкой. Она не смела ослушаться Ису и ничего не говорила ему – но в душе она каждый день молила Аллаха, чтобы ее и ее вновь обретенную семью террористы оставили в покое. Она знала, как к потерявшим мужей девчонкам приходят люди и говорят, что надо отомстить за мужа, надевают на них пояс шахида и отправляют в Русню, чтобы они там могли подорваться и променять свою никчемную жизнь на жизнь нескольких русистов. Наконец, она общалась с русистками, с русскими женщинами, потому что с мужчинами она не имела права общаться – и не могла понять, за что Иса так ненавидит этих несчастных, которых и так карает Аллах пьяными бездельниками-мужьями и ни к чему не годными сыновьями. Разве их смерть принесет кому-то добро на этой земле?
– Подойди ко мне, женщина!
Малика вздрогнула, пугливо обернулась – террорист смотрел на нее.
– Подойди ко мне, женщина! – повторил Басаев.
Малика подошла, остановилась в нескольких шагах, смотря в пол. Она вообще не должна была разговаривать с незнакомым мужчиной – но понимала, что Иса не будет возражать.
– Как тебя зовут, женщина?
– Малика.
– Малика – а дальше?
– Малика Дадаева.
– Нет... – поморщился Басаев. – Скажи свое настоящее имя и фамилию.
– Хархароева... – выдавила из себя Малика.
– Хархароева. Ты жена Аслана Хархароева...
– Была... Он...
– Погиб, я знаю... – поморщился Басаев. – Ты должна помнить его, женщина, потому что твой муж стал шахидом на пути Аллаха! Он погиб как герой, я знаю это, потому что сам видел. Русисты вывели на позицию зенитную установку, мы сидели в доме и знали, что зенитная установка разнесет его по кирпичам, она не стреляет – она изрыгает огонь, как шайтан. Тогда мы поняли, что кто-то из нас должен сегодня стать шахидом, чтобы спасти остальных. Аслан сказал – я пойду. Он взял «Муху», потому что у нас больше ничего не было, и пошел. Он подобрался к позициям русистов, прицелился с колена – и в этот момент снайпер ударил и попал в него. Но он все равно выстрелил и попал, и только потом Аллах соизволил взять его к себе.
Малика молчала.
– Что ты молчишь, женщина? – нахмурился Басаев.
– Да пребудет мой муж Аслан в высшем обществе, по правую руку от Аллаха, – тихо сказала Малика.
– Вот это правильные слова, женщина. Ты должна уважать и Ису, пусть он тебе и не муж – потому что он твердо стоит на пути джихада и сделал для него не меньше, чем Аслан. Это большая честь... ты должна гордиться тем, что рядом с тобой такой мужчина.
– Да воздаст Аллах Исе по праведным делам его.
– Хорошие слова. У тебя есть дети, женщина?
– Четверо.
– Это хорошо. У чеченцев, нохчей, должно быть много детей. Русисты вымирают, потому что они грязные пьяные свиньи, а мы, нохчи, должны занять те земли, которые раньше были заняты русскими свиньями, установив на них совершенство таухида. Аллах поможет нам в этом. Еще многие, женщина, станут шахидами на пути Аллаха, но это хорошо, потому что только кровью мучеников Аллах помилует нас. Быть может, Аллах окажет тебе милость в третий раз, забрав твоих детей в рай, чтобы они могли там воссоединиться со своим отцом. Воистину, всех, кто примет шахаду на пути Аллаха, ждет рай, и ты должна молить Аллаха об этом, женщина.
Этого лучше было не говорить. Малика, живя в России, сильно изменилась. Она любила своих детей, очень любила – и не хотела, чтобы хотя бы один из них стал террористом. Она хотела, чтобы Аллах спас их от такой участи и дал им возможность жить в лучшем мире, чем жила она, – в мире добра и справедливости, да хотя бы просто в мире – а не в жуткой, кровавой клоаке, в постоянном страхе, как жила она. Все-таки Малика была не только чеченкой – но, прежде всего, матерью. Ради своих детей она была готова на все.

* * *

После этого разговора Малика была не в себе. Мужа не было, надо готовить ему ужин – Иса питался как чеченец, немного утром, днем перехватывался чем придется, а основной прием пищи был вечером, обязательно с мясным блюдом. Но все валилось из рук, она хотела порезать мясо на жижиг-галынш, но вместо этого чуть не отхватила себе палец. Замерла, бросила нож, смотря зачарованно на текущую из пальца кровь.
Кровь... Опять кровь... Везде кровь... Да сколько же это будет продолжаться, до каких пор? О Аллах, за что ты нас караешь... 
До каких пор мужчины будут лить кровь?
Малика решилась. Она знала, что при штурме может погибнуть она и может погибнуть Иса – но самое главное, погибнут их гости, а их дети останутся живы. Ни одного из них сейчас в доме не было. Только палец надо залепить... кровь течет.
Малика, оглядываясь, прошла в свою комнату, темную и плохо освещенную. В тряпье, на самом дне ящика комода – лежал сотовый телефон, которым она никогда не пользовалась, купила на всякий случай.
Включила – телефон был заряжен. Набрала номер полиции, чтобы сообщить, что в доме банда террористов – но вместо гудков ничего не было. Она в панике посмотрела на телефон – зарядка есть, но не звонит. Да что же это такое?
Она не знала, что бандформирование Басаева было оснащено американским и европейским оборудованием по самому высокому классу. В числе прочего был специальный чемоданчик с аппаратурой, если его подключить – то телефоны в радиусе до пары сотен метров перестают звонить, и нельзя отследить их местоположение, получается рукотворная черная зона. Русисты хорошо научились выслеживать террористов по сотовому телефону, и даже если по нему не говорить, он – как маяк, который ты носишь с собой, Дудаев это уже узнал. Поэтому – Басаеву дали такой чемоданчик, и из всего хутора позвонить было невозможно... 
В панике она попыталась набрать номер несколько раз – безрезультатно. Тогда она вышла из комнаты, быстро прошла во двор, там было темно, тесно, потому что стояли «КамАЗы» на местах для сельхозтехники – но у кнопок имелась подсветка, и их было видно. Она начала в панике тыкать по кнопкам.
– Куда ты звонишь, женщина?
Малика обернулась. Шамиль Басаев стоял у двери, из которой она только что вышла, и смотрел на нее...

* * *

Иса Салманович Дадаев остановил свою машину у ограждения дома – на дворе места не было, все занято. Рядом сидел сын, Арсен – он ездил в город, чтобы договариваться с покупателями о поставках молока.
– Поставь машину за дом. Я пойду в дом.
– Да, отец.
Иса Салманович отдал сыну ключи, пошел в дом.
Первое, что он увидел, когда вошел в дом, – это Малика, белая как мел, сидящая за застеленным белой скатертью столом, на котором не было еды, какой полагается встречать мужчину, приехавшего домой. Рядом сидел Шамиль, а по углам комнаты стояли еще трое, с оружием.
На столе, на скатерти – лежал телефон, какой-то старый и дешевый, какие уже давно не продавались.
– Что происходит, Шамиль?
– Спроси у своей жены. Ты видел когда-нибудь этот телефон? – спросил Шамиль, нервно перебирая пальцами по столу.
– Нет, никогда.
– Она звонила по нему. Верней, пыталась позвонить. У нас работает аппаратура, и ей это не удалось.
Иса подошел ближе.
– Кому ты звонила, женщина?
Малика не ответила – она сидела, не поднимая глаз. Иса Салманович взял ее за подбородок, посмотрел в глаза – а потом залепил пощечину.
– Кому ты звонила, женщина?
– Отец!
Иса повернулся – Арсен стоял у дверей и смотрел на него.
– Что происходит?
Басаев почесал спутавшуюся бороду. Все-таки он был в чужом доме, и вершить суд был не вправе – если это все узнают, то его действия могут не одобрить. Тем более тут сын Исы... мало ли что он может сделать...
– Сделаем так, Иса, – решил он. – Ты воин джихада, и я уважаю тебя и твой дом, в котором ты хозяин, а я – гость. Это твоя женщина, тебе и разбираться с ней. Но и мы не можем подвергать себя опасности. Пока мы тут – мы посадим ее на цепь в подвал, чтобы она больше никому не могла позвонить, а как только мы уедем – поступай с ней, как сам сочтешь нужным.
– Спасибо, Шамиль-эфенди... – сказал Иса.
– Вот так, – Басаев повернулся к остальным. – Следите за ней, но не касайтесь пальцем, если она не захочет вырваться или опять куда-то позвонить. А если я узнаю, что кто-то сделал плохо жене хозяина этого дома – я лично отрежу этому человеку голову. Все понятно?

Ростов-на-Дону
26 июля 2015 года
НОРДОС

Боевики вошли в город, когда уже стемнело, со стороны Левбердона, переправившись через мост. «УАЗ», включивший на подъезде к городу мигалку, и «КамАЗы» с локальным бронированием и военными номерами. Ростов-на-Дону был давно уже прифронтовым городом, такие колонны никого и никак не удивляли, на руках у населения было много оружия, на улицах – патрули, казачьи, организаций беженцев, полиции. При прочих равных, дивизионный генерал Шамиль Басаев не рискнул бы соваться в разворошенное осиное гнездо, русские изменились, и изменились сильно, – но и они изменились. В головном «УАЗе» ехал Баса Дикуев, парнишка, который родился уже за границей, в изгнании, окончил университет и встал на джихад против Русни. В руках у него был современный ноутбук, присоединенный к модулю спутниковой связи армейского образца, он стоил вдвое дороже, чем тот «УАЗ», на котором он ехал. Он получал данные в реальном режиме времени с американского спутника слежения, выделенного специально для этой цели и висящего на геостационаре как раз над Ростовом. Наверное, это был первый случай, когда террористическая группа была оснащена такого качества оборудованием, позволяющим просматривать окружающую местность и избегать контактов с силами безопасности. Да и какая это, к чертям, террористическая группа – самые настоящие диверсанты, завербованные правительством США и работающие на него, получившие от США вооружение и снаряжение, обученные американскими инструкторами. Террористы, работающие на государство, – это уже не совсем террористы.
Баса поработал трекболом, постучал по клавишам «плюс-минус», то увеличивая масштаб, то уменьшая. Нашел что нужно.
– Впереди БТР. Пост. Сворачивай налево.
– Тут знак.
– Сворачивай, тебе говорю!
Водитель пожал плечами, крутанул баранку...
Молодой пацан, одетый в настоящие американские джинсы (маде ин Китай, конечно) и куртку, на спине которой было написано «НАТО – нет!», выглядевший так, как будто выскочил с дискотеки немного перекурить (как вариант – и вмазаться), проводил взглядом колонну, заскочил в ближайший ларек, где торговали пивом, достал сотовый телефон. Набрал номер – несмотря на молодость, он уже имел кое-какой опыт: в его телефоне было полно номеров местных телок, были номера знакомых – а вот номеров тех, кому он помогал – не было. SIM-карты он менял каждый месяц, тоже на всякий случай.
– Пива мне! – сказал он продавцу. – «Донского»...
На прилавок небрежно легла тысячная, пока продавец отсчитывал сдачу – пацан до кого-то дозвонился.
– Але... Колян, ты? Атас, тут черные возбухают! Человек под восемьдесят, может, даже побольше. С дискоча вывалились, датые уже. Ага, к тебе идут. Ага, добро. Щас подтянемся...
Забрав бутылку пива и сдачу, пацан дружески подмигнул продавцу – и тот подмигнул ему в ответ. Дело привычное... теперь не только выходцы из республик Кавказа ходили стаями, русские тоже объединялись. И с тех пор, как кавказцы стали получать ощутимой сдачи – жить стало проще, жить стало веселее и безопаснее, поэтому все русские люди относились с одобрением к таким вот «дружинам бдительности». Продавец и подумать не мог, что Колян – это майор внутренних войск в отставке, а человек восемьдесят – это вооруженное до зубов бандформирование, выдвигающееся к центру города. Если что-то хочешь спрятать – положи на самое видное место. И если бы даже кто-то прослушивал сотовую связь в Ростове (что вполне возможно для Агентства национальной безопасности США) – вряд ли бы кто-то смог расшифровать действительный смысл этого сообщения. Даже просто перевести его – и то требовалось время...

* * *

На том конце сети майор внутренних войск в отставке Пилипенко (вторая Чечня до упора), получив сообщение от своего агента о продвижении колонны боевиков, быстро набил сообщение, которое внешне ничего не означало, и отправил его по заранее составленному списку. Рациями они решили не пользоваться до самого последнего момента... вообще, этих чеченских шакалов можно было бы в землю вогнать что там, на хуторе, что сейчас в городе – блокировать и расстрелять из «Шмелей». Но дело было в том, что они охотились на куда более крупную дичь, и приходилось играть игру до последнего. Майор был одним из координаторов операции и понимал, что в результате этой игры погибнут люди, русские люди, в том числе и гражданские... не могут не погибнуть. От этой мысли становилось тошно и страшно – но приказ был приказ, и другого способа играть эту игру не было.

Семья Щечко

В это же самое время семья Щечко – глава семейства Юрий Петрович, его супруга Валерия Ивановна, четырнадцатилетний сын Денис, его младший брат Павел девяти лет от роду, шестилетняя проказница Настя и мать главы семейства Евдокия Ивановна садились за стол на шестнадцатом этаже новенькой «свечки» – шестнадцатиэтажного дома, построенного по программе «жилье для молодых семей». Дом был куплен в ипотечный кредит, взятый в Сбербанке, две трети кредита были уже выплачены. Глава семейства имел собственный маленький бизнес, делал рыболовную снасть и продавал, здесь она пользовалась спросом, Валерия Ивановна работала в банке, недавно ее повысили до старшего кредитного менеджера. Денис учился в школе и был чемпионом города по плаванию, но это был далеко не его предел, его уже приглашали в Москву в школу олимпийского резерва как перспективного пловца-спортсмена. Павел тоже ходил в школу, учился хорошо, Настю воспитывала дома бабушка. В их квартире было два балкона и девяносто квадратных метров площади, в семье было две машины – глава семейства ездил на «Тойоте РАВ-4», Валерия Ивановна – на новеньком «Форд Фокус Универсал». Кроме этой квартиры, у них была еще квартира Евдокии Ивановны в старом доме, которую они сдавали, и дача на Левбердоне, левом берегу Дона. Они не поддерживали никакие экстремистские течения, с неодобрением относились к дракам русской молодежи с кавказцами, с неодобрением относились к тому, что происходит на Украине, и глава семейства даже прощупывал почву для того, чтобы переехать с неспокойного юга куда-нибудь в глубь России. Это была полноценная, здоровая, нормальная русская семья, и вся ее проблема заключалась в том, что они жили на шестнадцатом последнем этаже, а их квартира была расположена так, что с балкона открывался отличный сектор обстрела. Именно поэтому вся эта семья должна была умереть.
Кажется, Ленин говорил – нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Эти слова повторю сейчас я, правда, в несколько другом контексте. Если общество больно, если оно поражено заразой толерантности и неспособно себя защитить от агрессивных чужаков, если на твою страну напали, если рак разъедает ее изнутри – не думай, что это тебя не касается и никогда не коснется. Не думай, что если ты сидишь за компьютером и читаешь, как гости с юга кого-то ограбили, изнасиловали, зарезали, задавили – что это никогда не коснется тебя самого. Коснется – причем самым страшным, жутким образом, и тогда, когда ты не будешь этого ожидать.
Не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе.
Валерия Ивановна сегодня решила побаловать семью рыбой. Поэтому после работы она остановилась около новых, крытых павильонов рынка и купила большого донецкого рыбца – именно так, кстати, рыбу зовут в этих местах, не рыба, а рыбец. Рыбец потянул на семь килограммов, свежий, только что выловленный в низовьях Дона, истекающий жирком, завернутый не в полиэтилен, как сейчас делают в супермаркетах – а в оберточную бумагу, по старинке. По просьбе Валерии Ивановны рыбу ей положили в отдельный пакет, и там же, у колоритного усатого кавказца, то ли грузина, то ли чеченца, то ли еще кого – она купила кулек ароматных, духмяных приправ к рыбе. Кавказец ей даже скидку сделал...
Лифт в доме почему-то не работал (опять!!!), настроение у Валерии Ивановны, только что бывшее нормальным (на работе сложных дел не было, да и машину удалось нормально припарковать), резко пошло вниз – шестнадцатый этаж, как-никак. Внизу она позвонила старшему сыну на сотовый, чтобы тот спустился и забрал сумку – телефон был отключен. Выбиваясь из сил, она тащила тяжелую сумку с рыбой, и никто ей не помогал.
На одиннадцатом этаже она встретила Гаврилу Петровича, пенсионера, который жил в однокомнатной и сейчас шел вниз гулять с собакой. Пенсионер вежливо посторонился.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, Валерия Ивановна... – пенсионер знал всех жильцов дома и обожал поболтать. – Не знаете, что с лифтом?
– Если бы... Платим, платим, квартплату в прошлом месяце опять подняли, а толку нет.
– Это все потому, что платим чеченцам!
Валерия Ивановна, уже потащившаяся вверх, остановилась.
– Каким чеченцам?
– Так нас же фирма обслуживает, которая чеченцам принадлежит! Они лифт и сломали, чтобы потом ремонтировать, вот попомните мои слова! Я видел, они тут у дома шлялись, черные какие-то. Безобразие...
Валерия Ивановна тяжело вздохнула и потащила сумку дальше.
На звонок – открыла, конечно же, Настя.
– Мама!
– Подожди... – Валерия Ивановна плюхнула сумку в сторону, прислонилась к стене, чтобы передохнуть. – Ты почему сама дверь открываешь? Я сколько раз говорила – нельзя! Вот приедет отец – накажет!
– Ну мама...
Настя обняла ее, и, конечно же, Валерия Ивановна растаяла...
Вышла в холл и Евдокия Ивановна, подняла сумку.
– Куда это...
– В холодильник, мама. Но не в морозильник. Я сейчас немного отдохну и приготовлю. Где Денис, он был дома?
– Куда там...
Павел мать встречать не вышел – он брал пример с Дениса, показывал независимость, часто и грубил. Но это-то что... Денис ходил на плавание, там у него появилась девочка Аня. Валерия Ивановна опасалась, что у них уже есть интимные отношения. Отец говорил с Денисом, но Денис от всего отнекивался, он вообще был довольно скрытным мальчиком. Дело было не в том, что до брака, и не в том, что оба дети еще – а в том, что Валерия Ивановна опасалась – как бы эта подружка не появилась в один прекрасный день в дверях их квартиры с большим животом. Она видела эту Аню и считала, что та – не ровня Денису, мог бы найти и кого получше...
Когда Валерия Ивановна, немного отдохнув, начала готовить рыбу – Евдокия Ивановна помогала, Настя, конечно, вертелась рядом, то ли помогала, то ли мешала, из комнаты мальчишек раздавались автоматные очереди и взрывы – оба любили играть в «ходилки-стрелялки» – пришел Юрий Петрович. Валерия Ивановна, вся в муке, уклонилась от объятий, подставила щеку.
– Как дела?
– Нормально. Мишка помещение присмотрел для второго магазина, недалеко от центра. И арендная плата неплохая.
Валерия Ивановна привычно потянула носом воздух, Юрий Петрович это заметил, нахмурился, но ничего не сказал.
– Что на ужин?
– Рыба. Перекуси пока, но не слишком. Денису звонил?
– Нет, а зачем?
– Затем, что он шляется в такое время где попало!
– Лера... – голосом умирающего лебедя проговорил Юрий Петрович.
– Вот когда будет поздно, тогда не говори, что не предупреждала.
– Что ты имеешь в виду?
– А то ты не знаешь! Когда эта Аня в подоле принесет!
– А что такое «в подоле принесет»? – моментально спросила Настя.
Валерия Ивановна, хоть у нее руки были в муке – дала дочери шлепка.
– Нельзя подслушивать взрослых!
Настя моментально оказалась на руках отца.
– Пойдем. Мама злая сегодня.
Валерия Ивановна вздохнула. В семье она была цербером, отец держал либеральную позицию и не желал воспитывать детей как следует. Вот и сейчас, отец взял Настю на руки, и Валерия Ивановна услышала:
– Папа, а сегодня во дворе один мальчик мне сказал...
С Валерией Ивановной даже дочь предпочитала ничем не делиться, все всем делились с отцом. А ей – оно надо? Пусть воспитывает... а потом и хлебает.
Валерия Ивановна вздохнула.
– Маленькие детки – маленькие бедки, большие детки – большие бедки, – философски заметила Евдокия Ивановна, готовившая гарнир.
Да уж... 

НОРДОС

Бронированные машины остановились, съехав с дороги. Из кабины головного «КамАЗа» выпрыгнул пожилой, но бодрый бородач с колючими глазами, пробежался до головной машины – машины милиции, пробежался так бодро, как будто у него было две ноги, а не одна.
– Что скажешь, Адам? – бодро сказал он.
Шамиль Басаев, как и все остальные боевики – был на взводе. Уголовники называют это «гон» – глаза горят, не сидится на месте, хочется «всего и побольше и можно без хлеба». Несколько минут осталось до того, как они будут резать русистов, убивать их... даже не так – уничтожать их, как крыс, другого они не заслуживают. Долгие годы они сидели, как крысы, сначала в горах Ичкерии, потом в горах Турции, потом в горах Афганистана. Но разве это дело для волков – сидеть в норах, скрываясь от жалких крыс – пусть этих крыс так много. Нет, волком может быть лишь тот, кто обагрил свои клыки кровью, и сегодня они сделают это, убив столько русистов, сколько позволит им убить Аллах.
Баса просматривал с помощью спутника место, где содержали американских и польских военнопленных, и окрестности. По виду – все было чисто. Есть охрана, как они и предполагали – но никакого отличия от спутниковых фотографий, которые использовались при проведении операции.
– На вид все тихо.
– Дай сюда!
Шамиль Басаев был человеком недоверчивым, только поэтому он до сих по был жив. Баса с неким благоговением передал Шамилю компьютер... рядом была живая легенда, бывший министр обороны Ичкерии, Герой нации, даже имя «Баса» происходит от фамилии народного героя Ичкерии Шамиля Басаева. Это имя дают младенцам даже сейчас, когда в Ичкерии правит тагут. И значит – дух независимости жив, Ичкерия возродится.
– Как тут делать... – Басаев тупо смотрел в компьютер, работать со сложной системой разведки – это не то, что русистам головы отрезать.
– Вот здесь, Шамиль-эфенди. Этот шарик – в стороны двигает, это – уменьшить, это – увеличить...
– А это?
– Контроль канала, это знать не нужно.
– Не тебе решать, что нужно, а что нет! – вскипел Басаев, оскорбленный тем, что какой-то пацан умнее его.
Баса не нашелся, что ответить.
Шамиль Басаев начал просматривать местность... что-то ему не нравилось. Нарочито просто все... хотя, может, и не так просто. В конце концов – в городе можно захватить любой объект, если иметь достаточно сил – а вот из города уже не выпустят, тут же и полиция поднимется, и Национальная гвардия, и армейские, и ветераны, и казаки... блокируют город, и уже не уйти. Кто же может представить, что атакующих заберут вертолеты.
И все же... слишком просто, слишком просто... Слишком!
Если бы он знал, что будет так – он бы отказался... ерунда какая. У американцев не откажешься, отказ не принимается – тупая, торгашеская, бездушная нация. Только попробуй отказаться – объявят террористом и убьют.
Надо было принимать решение.
– Ты. Сиди здесь и ни шагу отсюда. Как только будут две зеленые ракеты – из машины, и бегом к точке сбора. До этого – ни шагу.
– Слушаюсь, Шамиль-эфенди.
– Ты! – Шамиль ткнул в грудь Вахи, одного из телохранителей. – Отвечаешь за Басу головой. Если Баса будет мертв – моли Аллаха, чтобы он позволил тебе стать шахидом.
– Понял, Шамиль-эфенди.
Басаев покинул милицейскую машину, добежал до «КамАЗа», забрался в кабину.
– Расходимся. Первый вариант...

Бывшая Украина, аэропорт Борисполь
Американская зона оккупации
Оперативный штаб

Откорректированный, много раз пересчитанный план нападения на Ростов-на-Дону с целью освобождения заложников – поляков и американцев, захваченных в плен в Украине, после того как всех пленных будто нарочно собрали в одно место – выглядел следующим образом.
Первым делом нужно было ослабить, хотя бы на час, на полтора – русскую систему ПВО, до сих пор остающуюся опасной. Ослабить настолько, чтобы в течение часа русские разбирались, что произошло, а не вели огонь по американским спасательным вертолетам.
Далее – нужно было мгновенно оказаться над объектом и так же быстро уйти оттуда. Не могло быть и речи о том, чтобы вертолеты висели над объектом, пока группа захвата ведет бой. Пришли, погрузили спасенных, спасателей – и сразу назад, на территорию Украины. Облегчало ситуацию то, что Ростов-на-Дону был у самой украино-российской границы. Если использовать скоростные вертосамолеты типа «Оспри» – то операцию можно уложить даже в двадцать пять – тридцать минут.
Именно поэтому штурмовой группой в последний момент сделали спецотряд НОРДОС («Норд» по документам американской разведки), состоящий их этнических чеченцев под командованием Шамиля Басаева. В случае успеха Басаеву обещали, что ему можно будет выйти из тени и стать новым знаменем террористической войны против России. Ему и его людям уже надоело сидеть в Афганистане. Восемь вертосамолетов типа «Оспри» перелетели на территорию Польши в последний момент, в Борисполе приземлились два (на всякий случай) топливозаправщика для них – полет до России предполагался беспосадочным. Кстати – именно в этот момент происходила дозаправка – на жаргоне ВВС – рандеву. Обратный полет – с посадкой в Борисполе или в любой точке, контролируемой миротворческим контингентом. Где угодно – но только не в России.
В шести из восьми «Оспри» было только по два десантника-спасателя ВВС США и двое на пулеметах, в двух оставшихся – группы по десять человек. Это был резерв командования на случай критической ситуации, если группа «Норд» не сможет освободить заложников к моменту подхода вертолетной группы. В шести «Оспри», в которых были только по два человека – эти двое были расчетами снайперов, у каждого расчета была винтовка «М107» с термооптическим прицелом и пулемет «М240» с таким же прицелом. Их задача: в случае, если оборона объекта к моменту подхода воздушной спасательной группы не будет подавлена до конца – подавить ее точным огнем с воздуха, поддержать десантные группы, обеспечить безопасность посадочной площадки. На всякий случай – в штабе составили компьютерную карту города, рельефную, компьютерный макет и подобрали пять возможных запасных точек для эвакуации помимо основной – на самом объекте. Пилот каждого вертолета знал эти точки наизусть, маршруты подхода к ним и отхода, основные, запасные – все было несколько раз отрепетировано на тренажере.
Мобильный штаб привезли в Борисполь в контейнерах и собрали в одном из пустых ангаров, штаб был афганского типа, бронированным – в Украине это не нужно... а может, и нужно, черт его знает. С шиком – самолетом «VC-20», как политический деятель какой-нибудь, – в Киев пожаловали контр-адмирал Стивен Бьюсак и заместитель директора АНБ Джед Горинг, он отвечал за обеспечение всей операции связью и разведкой. Нынешняя операция была примечательна тем, что впервые американскими возможностями связи и разведки пользуются не американские военнослужащие – а специальный отряд, набранный из числа примитивного народа – чеченцев. Примитивный народ – это не оскорбление, это констатация факта: чтобы не быть примитивным, нужно окончить общеобразовательную школу, а потом и специальную по той специальности, которую ты выбрал в жизни. Более того – нужно с детства иметь дело с компьютером, с бытовой техникой хотя бы на уровне пользователя, чтобы не впадать в ступор при виде современных технических средств ведения войны. Если же ты вырос в горном селе, в детстве у тебя не было компьютера, а была только палка, которая тебе была и за коня, и за саблю, в школу ты не ходил, но в четырнадцать лет перерезал горло первому русисту – кто же ты есть, как не представитель примитивного народа?
Операция началась намного раньше – на территорию России под видом беженцев проникла группа бойцов САС из четырех человек, они должны были подобрать промежуточную площадку, оценить ее с точки зрения возможности посадки на ней восьми «Оспри», обезопасить ее и поставить на ней стандартный приводной маяк. Группа в реестре значилась как Task Force Alpha, по завершении первого этапа операции один из «Оспри» должен был подобрать ее, а при невозможности – они могли скрыться самостоятельно, благо до границы – день пути, если не очень торопиться.
Пока контр-адмирал Бьюсак куда-то вышел – заместитель директора АНБ вместе со своими специалистами в десятый раз уже вызывали на планшетный экран, натянутый в штабе, то один, то другой кусок изображения города Ростов-на-Дону в реальном режиме времени и рассматривали его, будто надеясь найти тайну Святого Грааля, обмениваясь короткими, рублеными, непонятными непосвященному фразами.
– Неопознанная активность?
– Чисто, сэр.
– Воздух?
– Патрули здесь и здесь. С ними разберутся.
– Надеюсь. Это что?
– Драка, сэр.
– Что за драка?
– Обычная драка. Кавказцы бьют русских, русские кавказцев, сэр. Видите огни? Это ночное заведение, сэр, дискотека. Не поделили женщин.
– Дикари...
Заместитель директора АНБ, в молодости – трудный нью-йоркский подросток, дипломатично промолчал – в его родном районе пошли бы в ход стволы.
– Охрана?
– Стандартная, сэр.
– Вон они!
Специалисты уставились на колонну, продвигающуюся по шоссе.
– Точно они?
– Маяки, сэр. Колонна опознана.
На каждом «КамАЗе», который был у боевиков – были инфракрасные маяки. Это было нужно для того, чтобы беспилотник сдуру не ударил по своим машинам.
– Принято, цель «Ромео» опознана, статус – зеленый.
– Жнецы?
– Вышли на исходные, сэр.
– Что тут у нас происходит?
Контр-адмирал Бьюсак вернулся в хорошем расположении духа, причиной этому была найденная на территории Борисполя у одного из летных техников небольшая бутылка gorilka – местный самогон. Конечно – контр-адмирал знал, сколько нужно принять, чтобы выглядеть нормально. Но все равно – это было недопустимо.
– Основные элементы на исходных.
– Сэр, срочный доклад от «Молота». Дозаправка – штатно, они уходят от первой точки рандеву. Все стабильно.
– Сэр, не хватает только вашего приказа.
Контр-адмирал откашлялся.
– Если все на местах – тогда чего же мы ждем, черт побери?

* * *

Первая фаза операции началась с того, что две пары истребителей типа «F16», принадлежащих соответственно польским и румынским ВВС (американцы здесь светиться не пожелали), запустили через границу двенадцать ракет класса «Усовершенствованный AMRAAM» с дальностью поражения до двухсот километров. В этот момент в воздухе находились две пары русских самолетов, две пары «Миг-29». Не подставить своих было нельзя, самолеты выбрали те, которые не жалко, скоро под списание...

* * *

Капитан ВВС России Сивцов не понимал, чем вызвано такое странное задание, зачем надо гробить все еще исправный самолет – да, скоро и в самом деле под списание – но не лишний же! Какого черта он должен просто покинуть самолет, не дав даже боя... ну да, им вряд ли выстоять против американцев с авианосцев, у которых летной практики на порядок больше. Но неужели они не могут вступить в бой с польскими и румынскими авиаторами на «Fighting Falcon»? Неужели – их страна ослабла до того, что должна принимать оплеуху от ляхов и мамалыжников?
Капитан настолько отвлекся своими мыслями от обстановки – что только голос ведомого вернул его к реальности.
– Семнадцатый, ты охренел, прыгай!
В наушниках надрывалась «Наташа» – так пилоты звали голос системы автоматического оповещения.
– Борт ноль-пятьдесят восемь, облучение радаром. Борт...
Ремни... Рукоятка. Черт, как же жалко самолет... Врагу не пожелаешь – вот просто так отдать на заклание самолет. Он же... он же, как живой. Его люди делали! 
Ё... 
Пилот рванул рукоятку – и пиропатроны выбросили катапультное кресло в темное, ночное русское небо, от перегрузки потемнело в глазах. Когда капитан пришел в себя – он увидел только падающие обломки его самолета да трассы ракет, потерявших цель. Где-то вдалеке полыхнул вспышкой самоликвидатор.
– Вот с...и... – непечатно выразился капитан, – мать их...
Все четыре русских самолета были сбиты дальнобойными ракетами в считаные минуты, небо было зачищено. Троим пилотам удалось катапультироваться. Один погиб. Среди спасшихся в ту ночь был и подполковник Сосновский из учебного центра, который потом станет лучшим асом на войне и собьет пятнадцать самолетов противника, в том числе – АВАКС.
Шестнадцатый собьет его.

* * *

В этот же момент четыре беспилотных самолета типа «MQ-9 Reaper» пересекли границу России со стороны Украины и нанесли удары по заранее разведанным целям. Цели – это взлетно-посадочные полосы аэродромов, на которых базировались истребительные полки, сами самолеты в ангарах, позиции русских систем ПВО. Еще два беспилотных ударных самолета подошли со стороны Черного моря и тоже нанесли удары. Целью этих ударов было вывести из строя группировку ПВО-ВВС региона как минимум на час и обеспечить американским ударным и спасательным вертолетам «чистое небо». Дальше дело было за пилотируемой авиацией – группировку вторжения прикрывали четыре самолета «F18E», пилотируемых американцами, и четыре самолета «EF-18F Growler», которые должны были добить своими ПРР выжившие мобильные установки ПВО русских. То, что в группе прикрытия было всего четыре классических истребителя на четыре «прорывателя ПВО», было вызвано представлениями американцев о слабости русских ВВС, тем более ослабленных внезапным ударом по аэродромам. В их понимании – всего четыре самолета-истребителя могли прикрыть и самолеты с ПРР, и вертолеты с десантом. Как потом оказалось – такие представления оказались в корне неверными.
Но это все потом. А пока – по сигналу «Зеро» восемь конвертопланов, снизившись, пересекли русскую границу.

Спасательная группа
ВВС США

– Медведь, расстыковка завершена. Спасибо!
– «Молот-шесть», будешь должен! Отхожу севернее.
Воздушная бензоколонка, самолет-заправщик типа «Northrop-Grumman KC-30», в девичестве «Аэробус-330», пошел влево и вверх, оставляя за собой серо-белые инверсионные следы. Формация из восьми вертосамолетов типа «Оспри» превратилась в походную – два больших ромба, снизилась – и пошла направлением на восток. На – Россию...

Оперативный центр
Бывший ЗКП дивизии РВСН
Отметка минус тридцать два метра

Штаб операции противодействия расположился в заглубленном командном центре полка РВСН, уничтоженного за годы реформ, – мало кто знал, что Союз ветеранов восстановил не только разрушенный ЗКП – но и взорванные шахты (кто-то очень постарался, взрывали очень халтурно). Теперь здесь было нечто среднее между убежищем, хранилищем оружия и взрывчатки, которое можно было поразить, только применяя бункер-бастер, противопещерную бомбу, и замаскированным командным пунктом. Официально здесь был склад, а пару недель назад начали снимать кино.
В ЗКП – тридцать два метра под землей, лифты, лестницы, двери, способные выдержать ударную волну от близко разорвавшегося ядерного заряда, заново смазанные кремальеры – было примерно поровну бывших военных, действующих военных и гражданских. Гражданские в основном занимались разведкой, компьютерами – но все безумие складывающейся ситуации было видно невооруженным глазом – достаточно посмотреть на военную форму командующего СКВО генерал-лейтенанта Обатурова, нервно ходящего по ЗКП, и сидящего в трех метрах от него Поливайкина, студента кафедры информатики (четвертый курс) Ростовского государственного университета, который в присутствии целого генерал-майора жевал жвачку, слушал русский рэп и работал на двух компьютерах одновременно, получая данные, выдавая часть из них на «командирские планшеты» и успевая еще и указания отправлять. Работали пока по основному каналу, гражданскому, – сюда тайно протянули кабельный Интернет.
Несмотря на наличие в бункере целого генерал-лейтенанта – было видно, что командует генерал-майор в отставке Павел Петрович Коренев, он же Седой, едва ли не единственный генерал, вышедший из специальных войск. Дважды смертник (первый раз приговорен к смерти в Афганистане, второй раз – в Чечне) и один из немногих офицеров, кто был в Ливане в восемьдесят втором году, оборонял долину Бекаа и схватывался с израильскими коммандос (действовали тогда по документам сирийцев) на подступах к Бейруту. Подобного опыта – опыта противостояния малыми силами силам большим, опыта обмана, маскировки, внезапных ударов, боев в городе при потерянном превосходстве в воздухе – не было ни у кого из присутствующих, поэтому-то Седой командовал, а генерал Обатуров ходил из угла в угол и психовал. Он вообще не понимал – как дошло до такого, что он не командует, а командует вот этот вот спокойный, несуетливый и обстоятельный отставник – но понимал, что так, как командуют сейчас – ему не скомандовать никогда. Весь его опыт – это опыт достаточно позорной войны с Грузией, который раздули до небес... сейчас же им противостояла не Грузия, это был куда более серьезный противник. И он понимал, что ему с таким противником – не справиться. А вот этот вот отставной генерал – может, и справится. Может...
В любом случае – отвечать-то ему. Поэтому и нервничает. Хлебнуть бы...
Пока генерал Обатуров метался по ЗКП, как загнанный зверь – генерал Коренев сидел перед компьютером и наблюдал за обстановкой, а также за сообщениями, появляющимися в окне в левом нижнем углу. В отличие от действующих генералов, которые с компьютерами не очень-то дружили – Седой попросил одного из своих внуков научить деда пользоваться компьютером сразу, как только возникла такая потребность. Он понимал, что врага можно победить, либо вставая на один уровень с ним, – либо опустившись до девятнадцатого века – до пещер и костров. Второго он не хотел – следовательно, нужно учиться. Учиться, учиться и еще раз учиться. И неважно – кто это завещал.
Команд он пока никаких не отдавал – пока все шло нормально. Есть генералы, которые в бою суетятся, отдают приказ за приказом, даже и ненужные, иногда и откровенно вредные – генерал Коренев считал, что, пока все идет по плану, долбить подчиненных по голове не стоит, у них и так проблем по горло. Это они – в бою, а он на отметке тридцать два метра, следовательно – им лучше видно, что происходит. А если они достаточно опытны – то они сами поймут, что нужно делать.
Похоже, что первый этап прошел почти так, как рассчитывали. Жаль, жаль пилота... но ничего не поделаешь, они закладывали пятьдесят процентов потерь, вышло двадцать пять – и то благо. Война без потерь не бывает.
Техника заранее рассредоточена, вместо настоящих систем ПВО и истребителей, конечно же, стоят имитационные макеты. Тут Стоянович постарался. Майор Стоянович, сербский фашист, аж прослезился, когда к нему подошли в белградской кафане, передали привет от русского добровольца по кличке Волк и сказали, что русы приглашают его в Россию, и там он сможет дать отпор натовцам, используя системы С300 и С400 и современные истребители. Душу сербского специалиста ПВО до сих пор жгли бессильные слезы от бомбардировок девяносто девятого года, когда на страну, разорванную на куски гражданской войной, ослабленную, – НАТО бросило все, что у них было, истребители-бомбардировщики, тяжелые бомбардировщики, ракеты «Томагавк». А они ничего не могли сделать: все, что у них было, – это старые комплексы С125 и еще более старые С75. И «Шилки». Все! Ах, да, еще несколько «Миг-29» первых серий, давно стоявших без ремонта. Сейчас же – русы обещали дать в его руки настоящее оружие, он не только отомстит за Сербию. Он защитит и Россию.
Так что с этой стороны – можно быть спокойными. Макеты с источниками тепла... их давно развезли по нужным местам, американцы сильно удивятся, когда увидят ТАКОЙ частокол систем ПВО, возникших чуть ли не на ровном месте. Излучатели ложного сигнала – господи, да просто микроволновые печки, которые вынесли на длинном проводе подальше в поле, открыли дверцу и оставили включенными. Настоящие системы ПВО – добровольцы в приграничной зоне с ракетами «Стрела-3М», установки С-400, С300ПМУ, «Панцирь». В общем и целом – у Стояновича и русских защитников неба, которые по условному сигналу сорвались с мест, меняя позиции, будут сегодня возможности.
Сложнее в Ростове. Банда в городе, под сотню человек, на бронированных машинах, подготовленная и вооруженная американцами. Сжечь бы «Шмелями» – но нельзя. Надо играть до конца. Те, кому суждено уйти – те уйдут.
– Товарищ генерал, восьмой передислокацию завершил. Ждет сигнала.
– Пусть ждет, – сказал генерал, – как мышь! Радар не включать, сидеть тихо! Что в Ростове?
– Вышли на исходные.
– Мы?
– И они тоже.
– Спасатели?
– Пересекли границу. Идут на предельно низкой.
Генерал сжал кулаки.
– Прикажете действовать?
– Прикажу ждать...

Семья Щечко

Было десять часов вечера – или двадцать два ноль-ноль, если пользоваться армейской терминологией, предполагающей двадцатичетырехчасовой отсчет времени. Рыба наконец-то сготовилась, на ее приготовление пришлось потратить больше времени, чем рассчитывала Валерия Ивановна. Денис так и продолжал где-то шляться...
Звонок в дверь прозвенел, когда рыба уже была разложена по тарелкам, источая умопомрачительный аромат.
– Сиди, открою, – предостерегая Валерию Ивановну, поднялся отец.
Явился... 
Юрий Петрович прошел по коридору, вышел в полутемный холл, приник к глазку – он купил израильскую бронированную дверь, а вот когда Мишка, его компаньон, предложил купить и ружье – сказал, что это лишнее, в доме дети. Юрий Петрович был на самом деле спокойным и законопослушным человеком, он искреннее думал, что государство его защитит. Не понимал, что никто не защитит тебя и твою семью вместо тебя самого, а если в ТВОЕМ городе, в ТВОЕЙ стране есть наглые, вооруженные, агрессивные чужаки – то ты не можешь быть в безопасности, пока они есть, пока они живы. К сожалению, Юрий Петрович этого не понимал. Он посмотрел в глазок – и увидел, что на площадке стоят полицейские. Что подумает отец, когда десять часов вечера, старшего сына в доме нет, а в дверь звонок, и за дверью полицейские? Что сын что-то натворил. Если бы Юрий Петрович был повнимательнее – то заметил бы, что оба полицейских сами загорелые, а вот нижняя часть лица и щеки белые, так бывает у людей, которые жили в солнечных краях, носили бороду, а потом ее сбрили почему-то. У одного полицейского – еще туда-сюда, у двух – это сигнал тревоги. Но многие ли на месте Юрия Петровича заметят это? Один из сотни, не больше, тот, кто воевал в Чечне и научился подмечать такие вещи, там научишься, если жить хочешь. А тут еще и сын непонятно где...
И поэтому он открыл дверь.
– Старший лейтенант Габазов, – козырнул тот, кто стоял ближе к двери, – можно войти?
– Да, конечно.
Хозяин дома отступил в сторону, в холл вошел сначала один полицейский, а потом другой. Холл был просторным, шестнадцать метров, не так, как в старых домах, где вдвоем не развернешься...
– Что-то с Денисом?
Первый полицейский услышал голоса на кухне и отправился туда.
– Что...
Второй полицейский шагнул к Юрию Петровичу и ударил его ножом в живот.

* * *

Юрия Петровича убили в прихожей – ударили ножом в живот, а потом перерезали горло, как барану. Остальных убили на кухне, потом перенесли в ванную и бросили там. Павел бросился защищать маму, и его ударили ножом восемь раз. Евдокия Ивановна ударила одного из чеченцев тарелкой – зарезали и ее. Не убили только Настю...
Когда почти со всеми членами семьи Щечко расправились – один из убийц отправил СМС, и из «УАЗа»-буханки, который припарковался рядом с домом, вышли еще шесть человек – у всех у них были большие, тяжелые сумки, такие тяжелые, что взрослые, тренированные мужики тащили их с трудом. У двоих сумки были еще и длинными – длиной взрослому человеку по грудь.
Внизу была пропускная система, кодовый замок на стальной двери – но чеченцы набрали номер квартиры Щечко, и их пропустили...

SAS 22 regiment
Подразделение «Альфа»

Четыре человека – их звали Джон, Джек, Майк и Том – пересекли границу России и Украины два дня назад, пересекли по тому же самому ходу, по которому в Украину ходят русские террористы. Собственно говоря, они ничем и не отличались от русских террористов – автоматы Калашникова, одна «СВД», русская военная форма без знаков различия, недельная щетина на лице, потому что бриться некогда и незачем. У одного, старшего, – повязка, черный, желый и белый цвет, такие повязки носят русские фашисты. Все они понимали по-русски и могли говорить на этом языке, кто с акцентом, кто без такового. Были у них и русские паспорта довольно хорошего качества – фальшивые, конечно.
Поймав машину – раздолбанный деревенский «газик», они доехали до города, с водителем расплатились рублями, там сели на автобус до Ростова. Оружие у них было в сумках, да никого это особо и не интересовало, оружие-то – сейчас оно у многих есть. Примерно на двух третях пути до Ростова они увидели подходящее место, попросили водителя остановить автобус и сошли – в России это просто, в Германии, например, водитель бы сказал – не положено, и ехал бы до остановки, как ни проси. А в России – попросили – остановил, может, человек деревню родную увидел. Или, может, надо ему зачем-то...
Они шли по полю, пока не увидели, что достаточно отдалились от дороги. У самой дороги – нельзя. Земля была жирная, черная. Хорошая земля; Джон, как сын валлийского фермера, это отметил.
Потоптавшись по полю с проросшей пшеницей, оглядевшись по сторонам – они поняли, что это и есть именно то место, какое им надо для выполнения миссии. Один из них – Том – еще помнил, как готовили для заброски на территорию СССР. Видимо – мир и впрямь сильно изменился, если до нужной им точки на территории БЫВШЕГО СОВЕТСКОГО СОЮЗА можно просто доехать на автобусе.
Оценив площадку (грунт мягкий, но приемлемый, уклон незначительный, мин нет), они поставили палатку в перелеске, выставили дежурного и легли отдыхать.

* * *

Вертолеты появились на следующий день, ближе к ночи. Они вышли на связь, если это можно было так назвать, просто Майк включил сотовый и послал эсэмэску на нужный адрес, извещающую о том, что у них все в порядке, плацдарм осмотрен и готов к приему гостей. Потом они разбежались по краям площадки, уже с оружием, в центре поставили приводной маяк, а по краям распылили флуоресцентную, видимую только в очки ночного видения краску, обозначая края площадки.
Вертолеты появились неожиданно, они шли на предельно малой, без навигационных огней, и шли очень быстро. Первоначально сасовцы даже подумали, что все идет кувырком и летчики промахнулись мимо промежуточной станции. Но нет – для «Оспри» просто нужно время и место, чтобы перейти из горизонтального режима полета в вертикальный. Заложив вираж и поднявшись чуть выше, самолеты перешли в вертолетный режим и начали – все так же, без единого огонька, спускаться на обозначенную площадку, которая представляла собой засаженное яровой пшеницей поле.
Вертолеты приземлились, из двух из них выскочили десантники, обеспечивать периметр. Один из американцев подбежал к спокойно стоящему и смотрящему в сторону леса Тому, встал на колено, направив пулемет в сторону леса – как будто в Ираке высадка или в Афганистане.
– Вы группа «Альфа»?
– Я не глухой, парень! – с достоинством ответил британец. – Да, мы – группа «Альфа».
– Здесь безопасно?
– Гранатометчиков не наблюдается. Парень, я приехал сюда на рейсовом автобусе, не строй из себя альфа-самца.
Идиот... 
– Как начнем взлетать, занимайте место в любой машине! Шесть идут пустыми!
– Премного благодарен!
Чертовы кузены... 

Группа отсечения

Примерно в то же самое время, когда чеченцы позвонили в квартиру Щечко – звонок раздался и в угловой квартире Матрены Петровны Сидоркиной, восьмидесяти одного года от роду. Матрена Петровна внимательно изучила полицейского в глазок и только потом открыла дверь. На ее счастье, это и в самом деле был полицейский.
– Старший лейтенант Цеповяз! – козырнул он. – Разрешите пройти.
– Документики покажите, молодой человек, – проскрипела Матрена Петровна, держа в заведенной за спину руке небольшой, оставшийся от супруга, бывшего офицера СМЕРШ, пистолетик. «ТК», Тульский-Коровина, почти никто и не помнит, что это такое – а ведь на таком расстоянии насмерть положит. И весит всего ничего, и спрятать – запросто.
– Пожалуйста.
Матрена Петровна ухитрилась одной рукой нацепить на нос очки, стала тщательно вчитываться в раскрытое удостоверение, не беря его в руки. Благо Павел Евграфович покойный показывал – что может статься, если руку вперед протянуть.
– Матрена Петровна, документ как документ. Вы что, не доверяете полиции?
– Не учите меня жить, молодой человек! Вот когда НКВД было – тогда доверяла! И порядка тогда было больше! А удостоверение – фальшивое, спрятать можете!
Старлей опешил.
– Почему вы так решили...
– Эту серию удостоверений я сама выписывала, молодой человек, – отрезала Матрена Петровна, – как документы прикрытия сотрудникам ФСБ! Как нехорошо, такой молодой, и нагло врете! И отработку адреса не проводите, если бы так боролись в свое время с бандеровцами, так бы их и не вывели! Что вам нужно?
Старлей глубоко вдохнул – и выдохнул. Вот ведь старая...
– Матрена Петровна, – проникновенно начал он, – соответствующим органам необходима ваша помощь.
– Органам... Так бы сразу и сказали. Проходите... Я чай заварила.
Через несколько минут в квартиру Матрены Петровны подняли из подвала крупнокалиберный пулемет «КОРД» с оптическим прицелом, еще один пулемет – «Печенег» с американским коллиматором вместо штатного прицела и снайперскую винтовку «ОЦ-44». Ворчащую Матрену Петровну вежливо препроводили в ванную, объяснив, что пуля – она все-таки дура. По просьбе Матрены Петровны ей включили свет и передали туда вязание – свитер бабушка внуку вязала. Не зная, что внук – в пятистах метрах оттуда, – матерясь, помогает устанавливать в подвале пулемет.

* * *

Одной из самых больших проблем было создание скрытных огневых позиций для тех, кто должен был отсечь банду Басаева от трассы и уничтожить ее. Проблема была в том, что за городом велось постоянное наблюдение, наблюдение со спутника, и если, к примеру, просто начать копать окоп или устанавливать пулемет на крыше – можно сказать, что операция сорвалась. Проблема была и с автомобилями – все прекрасно понимали, что как только американцы начнут игру – автомобили, бронетранспортеры, прорывающиеся к объекту, будут уничтожены с воздуха. Вот такая вот головоломка.
Посовещавшись, офицеры штаба решили не изобретать велосипед, а использовать опыт Чечни. В этом было преимущество обороняющихся – никто на стороне нападающих, ни Бьюсак, ни кто бы то ни было еще – не имел опыта долгих и жестоких боев в крупном, подготовленном к обороне городе, какой имели русские офицеры. Город Грозный – огонь тогда велся из подвалов, с балконов, с частного сектора – отовсюду. Проще всего – установить часть огневых точек в подходящих подвалах домов, их даже с беспилотника ракетой не достать в таком случае. Потом, когда карты вскроются и беспилотники будут сбиты... – будет потом. А пока подвал – самое удобное.
Но две точки – пришлось разместить в домах, на верхних этажах. По-другому – сектора было просто не перекрыть.
По-хитрому решили и проблему ПВО. В нужный момент несколько опытных зенитчиков откроют огонь из ПЗРК – а откроют они его не с крыш. В каждом доме есть два люка, ведущих на крышу, иногда и технический верхний этаж. Все просто – высунулся в люк, выскочил на крышу, захват, пуск – и сматываться. Если все сделал быстро и правильно – останешься жив. Если нет – ракета с беспилотника, и хоронить будет нечего.
Оружие и боеприпасы на позиции доставили просто. Гражданские и ремонтные машины. Люди в спецовках. Кто мебель привез... холодильник там новый купил, шкаф. Где в подвале трубу прорвало, починить надо.
A la guerre com a la guerre...

Квартира Щечко

– Свинья! – припечатал Анзор, как только ступил в квартиру. Труп Юрия Петровича лежал прямо в прихожей, от него растеклась по полу большая лужа крови.
– Вах, зачем так говоришь, амир! – вскинулся Ваха, который и зарезал русиста.
– Убрать не мог! Теперь эта свинья тут лежит, грязь на полу! Убери!
Амир повернул голову – из комнаты, у которой на полузакрытой двери был наклеен какой-то рождественский герой... а может, и еще кто – раздавался детский придушенный писк и довольное сопение...
Урод... 
Дукваху в отряде не уважали, он был патологически жесток и всегда выполнял самую грязную и кровавую работу. Когда Ичкерия была независимой – он любил насиловать детей, когда не было детей – трахал овец. Он не трогал только детей чеченцев, за это его тут же бы зарезали, а потом пошли бы резать родственников, несмотря на то что родственники от него уже отказались. Дукваха ходил на Ставрополье с отрядами, там никогда не упускал возможности кого-нибудь изнасиловать. Женщину, девочку, мальчика – ему было все равно. Как-то раз его даже наказали. Ага, по шариату – тридцать палок по заднице. Амиры отрядов старались не связываться с Дуквахой – потому что он был недисциплинированным и мог послать амира на три известные буквы, и тогда амир должен был либо убить его за это – либо он потерял бы намус. А в отряде он был нужен – никто не решался сделать такое, что делал Дукваха, это было настолько омерзительно, противно шариату, закону, общественным нормам, что даже у опытных террористов пробегал мороз по коже. А этому – было все равно, в отряде он исполнял обязанности палача для своих и исполнителя самой грязной работы для чужих.
И поэтому Анзор ничего не сказал про Дукваху, не дал ему никаких указаний. Вместо этого он осмотрелся и сказал:
– Ваха – выйдешь на лестничную клетку и карауль там. Дверь закрыть. Остальным – готовить позиции.
– Э, Анзор-эфенди, тут пожрать есть! – раздалось из кухни. – Правда, крови много...
– В свиньях крови много! – заржал кто-то.
Анзор нахмурился.
– Готовить позиции! Не время жрать, когда идешь по пути джихада! Думайте об Аллахе, а не о своей утробе, несчастные!

НОРДОС

Добыча казалась столь легкой, что Басаев даже не стал заранее выставлять снайперов вблизи от объекта. Есть удачно расположенная снайперская группа, она и прикроет, там две тяжелые снайперские винтовки «Барретт», они получили их только в Афганистане и только там увидели, что они делают. Эх... если бы в Ичкерии вовремя догадались закупить такие – наверное, Ичкерия бы существовала до сих пор. БТР русистов пробивает чуть ли не насквозь, БМП – тоже можно подбить с вероятностью процентов пятьдесят, валит человека с расстояния в два километра.
А с другой стороны – такой позиции не нашлось, ну и шайтан с ним. Возьмем и так... русисты совсем оборзели.
Выждав время, Басаев включил рацию на передачу.
– Шиъ, Кхоъ, Диъ, Пхиъ – со берзалой ву. Мук ду обстановк?
Привычно выслушав о том, что, мол, «обстановка дикду», и ощущая такой же подъем, как тогда, в Буденновске, когда они ворвались в город и начали убивать русистов – крикнул в рацию:
– Хьалха! Аллаху Акбар!

* * *

Боевики рванулись вперед – но неприятности начались сразу же. Почему-то они не смогли застать русских врасплох – после первого залпа на земле остались лежать лишь четверо, это было неправильно – они же собирались с ходу ворваться в складской комплекс. Остальные повели себя достаточно грамотно – отступив за какие-то ящики и штабеля, они открыли огонь и даже попытались вытащить своих, которым не повезло. Огонь был неожиданно метким – совсем не таким, какой был в Грозном девяносто четвертого, тогда против них воевали пацаны, которые даже не догадывались, что для точной стрельбы в городе надо поставить прицел не на «постоянный» – а на сто метров, высадив впустую магазин, они становились добычей снайпера или гранатометчика. Здесь же у охраны оказались запрещенные тридцатиместные американские магазины к полуавтоматам «Сайга», оптические и лазерные прицелы и дробовики, полуавтоматические и снаряженные патронами с крупной картечью. Первый рывок боевиков к складам оказался сбит именно шквальным огнем пуль и картечи из дробовиков, причем пули тоже оказались запрещенными – они каким-то образом пробивали бронежилеты, которые были на боевиках, видимо, русисты достали откуда-то специальные патроны для армии и правоохранительных органов США, которых в свободной продаже никогда не было. Еще хуже был забор – сетка-рабица, как в Чечне, проклятые русисты научились. Толстые, бетонные, глубоко вбитые сваи и на них – забор из сетки-рабицы, проволока каленая, штык-ножом не перерезать. Преграждает путь, не дает нормально стрелять из гранатометов, потому что гранаты взрываются на этой сетке – и в то же время защитники комплекса прекрасно видят цели и могут их обстреливать. Хуже того – у русистов оказались еще и снайперы – «Тигр» с запрещенным восемнадцатиместным магазином и снаряженный запрещенными бронебойными патронами, которые из-под полы на базаре продают – на таком расстоянии может пробить крышку дорожного люка.
Вместо того чтобы прорываться к складскому комплексу – басаевцы откатились за бронированные машины, найдя за ними защиту.

Защитники комплекса

Наверное, сложно писать об этих людях. Сложно писать об Александре Матросове, малолетнем уголовнике, ставшем героем и шагнувшем на пулемет. Сейчас говорят, что он просто сорвался с крышки дота на пулеметные стволы – а если даже это и так – что это меняет? Те, кто это говорит, надеясь измарать говном память героя – сами-то можете хоть на сто метров приблизиться к доту, изрыгающему пламя? И не только приблизиться – но и вступить с ним в противоборство, загасить его изрыгающие смерть стволы, чтобы пехота могла идти дальше? Ведь каждый раз – это пятьдесят на пятьдесят, или ты их, либо они – тебя, а за этим дотом будет еще один дот, и еще, и еще... и ты пойдешь и будешь бороться с ними, пока тебя не перережет пулеметная очередь или пока не поднимется Красное знамя победы над Рейхстагом. Можете так же? Не можете. Вот – то-то же!
Думаете, сейчас что-то изменилось? Да ни хрена. И даже из героев – выделяются те, кто готов шагнуть на верную смерть, совершенно хладнокровно и осознанно.
Два пацана с пулеметами – в Афганистане остались прикрывать отход расстреливаемой со всех сторон роты из ущелья.
Еще один пацан – после того как остальные сдались и им перерезали горло – остался один с пулеметом против роты басаевцев в бывшем здании школы в разрушенном Грозном. И – выстоял. И – победил.
Еще один – в вертолете, и так переполненном выше всякого предела, не нашлось места – остался на горной вершине прикрывать взлет вертолетов.
Неправда, что мы оскотинились с тех времен, со времен большой войны. И тогда хватало подонков. И сейчас – хватает героев.
Капитан Чурило был вовсе не герой. Какой, к чертям, герой – обычный пацан из неполной семьи, из сельской местности. В селе взрослые пили, пацаны дрались, жестоко дрались, кость в кость, до проломленных голов – до которых не было никому никакого дела, если не будет трупа. Черепно-мозговая – отлежался пару недель, и опять. Если труп да поножовщина – тут, конечно, посадят, как пить дать. Мало кто работал – все калымили, на лесопилке, у фермеров – но работать никто не хотел. Работать заставляла нужда, нужда в деньгах на бутылку самогона. Если есть деньги – то можно и не работать.
Тем не менее – как только пришла пора, пацан пошел в армию. Он сделал это не потому, что боялся наказания, что его будут ловить военкоматские – а просто потому, что так было надо. В городе делали это по принуждению – а в селе, пьяном, раздрызганном, опустившемся – по долгу. Чувствуете разницу?
Потом, когда он отслуживал первый год, тогда еще два года служили – начали набирать контрактников. По всем частям был выставлен план, если не выполнил норматив – угрожали рассмотреть вопрос о служебном соответствии командира части. Вот и крутились как могли, бред ведь – командир части перед срочниками чуть ли не на коленях. А ведь было!
Схема простая. Второй год – на контракте, куда лучше, и денежное довольствие и все, понравится – продлишь. Не понравится...
Василий Чурило решил, что терять ему нечего. Куда ему возвращаться – в синюю (от пьянства, не от васильков) родину? Остался. Понравилось...
Потом попал в Ичкерию. В долбаную-передолбаную Чечню.
Попал он туда на второй год, когда основные боевые действия уже были завершены, теоретически республика находилась под контролем федеральных сил. Фактически же...
Вошли в село. Какие там бронемашины, о чем – стоны?! Какие MRAP? «УАЗ-таблетка» – впереди, за ней – старый «ГАЗ-66», который заводился через раз. В «УАЗе» фейсы были, чуть ли не ашники, четверо и один водитель. Адрес их был, они вроде как в усилении – надо быть полным психом, чтобы сунуться в Дыште-Ведено без прикрытия. Им – даже не довели, что за адрес, просто сказали ехать за этой «таблеткой» и делать то, что офицеры скажут. В один прекрасный момент они «таблетку» потеряли из виду, начали искать – хрен найдешь. Связь... какая на хрен связь, ее так до самого конца не появилось нормальной, солдаты в основном по мобилам общались, по мобилам же обстановку докладывали, приказы получали. Потом чуют – неладно дело, бабы собираются, пацаны. Рванулись – выскочили чисто, только очередь кто-то вслед послал, они ответили. Потом – три «бэтээра» с комендатуры подскочило, бойцы с комендантского взвода, вошли в село. «Таблетку» нашли на базаре, фейсы – оружия нет, одному – отрезали половые органы и засунули в рот, остальных просто расстреляли, потом ножами тыкали. Это взрослые, б...ь, мужики! Что уж говорить о срочниках.
Потом – комендачи пригласили в отряд исполнителей. Приговоры исполнять. Смертные. Чего?! Какой такой мораторий? Это вы душне объясните – ох, посмеются. А потом – голову отрежут. Хрен они клали на мораторий.
Кого днем задерживали – задержали, в камеру, допросили – допрашивали жестко, на такой случай у них танковый аккумулятор был и телефон полевой. Пару раз задержанные подыхали при допросах, не сказав ни слова – но обычно кололись. Расколовшихся – исполняли. Сначала – как и духи, горло перерезать (расстреливать нельзя, потом по пуле установят), закопать. Потом, как скопилась взрывчатка и копать лень стало – делали проще: вывезут в пустынную местность, обложат взрывчаткой (пары килограммов хватало), бабах – и нету. В смысле – тела нету, при таком подрыве оно испаряется, разлетается на мелкие-мелкие куски. Потом в сводках – пропал без вести.
Полканом у них был Куницын. Жесткий мужик... в девяносто четвертом еще капитаном он прорывался со своими людьми на деблокирование Майкопской бригады, которую расстреливали в упор, дрался в районе железнодорожного вокзала, участвовал в зачистке заводского района, горел в подорванном бронетранспортере, до сих пор были на нем и шрамы, и следы от ожогов. Сюда вошел уже полканом, назначили комендантом района, неспокойного района. К чехам у полкана Куницына отношение было простое: хороший чех – мертвый чех. Неважно – мужчина, женщина, ребенок, старик – все одним миром мазаны. Когда русских вырезали – в опустевшие дома и квартиры вселялись чеченские семьи, матери своими руками отправляли подросших пацанов в отряды боевиков драться с русскими. Это и в самом деле был единый народ... точнее, не совсем единый, были и те, кто был за русских – но те кланы и тейпы, которые сражались – они и в самом деле были едины, в них не было ни сомнений, ни страха. Поэтому – никаких сомнений не было, если попал – никого не выпускали, кончали, если увезли – то с концами. Были и группы зачистки – ночью ездили по адресам, если про какого-то есть оперативная информация, что участник бандформирований – уничтожали всех мужчин в доме, не трогали только грудных и совсем уж пацанов. Один раз удалось выследить двух пацанов, которых послал отец поставить фугас на дороге. Пацанов связали и привязали к снаряду, потом выстрелили из снайперской винтовки – и от пацанов ничего не осталось.
Игра шла не в одни ворота. Гибли и они сами... в засадах, при обстрелах, подрывах... смерть была везде. Один раз, придя ночью по адресу, они обнаружили в доме группу боевиков, четырнадцать человек. Итог – двадцать «двухсотых» и «трехсотых», двоим или троим боевикам удалось скрыться.
Году в шестом Чурило начал понимать, что сходит с ума. Окончательно сломал его один эпизод – при обыске нашли кассету, там показывался «забой». Забой – это своего рода инициация, посвящение чеченских подростков в мужчины, причем подросткам – по двенадцать-тринадцать, а кому и по десять лет. Пленных выпускают в круг, который образуют эти самые подростки с ножами. У пленных связаны ноги, но руки свободны.
Сначала пацанов – кого нашли – казнили, положили под БТР. А Чурило, уже ставший капитаном, написал рапорт, потому что дальше так жить было просто невозможно.
Просто – невозможно. Не по-человечески это.
Куницын помог – позвонил бывшему сослуживцу, тот устроил его в охранную службу, которую возглавлял полкан из внутренних войск, тоже «чеченец». Когда Чурило явился «на представление командиру части» – вэвэшник молча посмотрел на него, потом коротко и четко изложил условия службы. За беспредел – накажу, за бухалово – накажу. Будешь честно служить – помогу. Все как в армии... только в нормальной армии, а не в той, какая есть сейчас. Чурило сам скоро увидел, как разбираются с сачками и бухариками – приехав на объект и учуяв от одного из охранников запах, полкан недолго думая двинул его в челюсть, да так, что потом водой отливали. Впрочем... что тут вообще говорить, если тот же самый полкан недолго думая двинул в челюсть замминистра МВД, за что и покинул службу.
С другой стороны – и служить было нормально. С зарплатой не кидали, всякой лажей они не занимались. Здесь ему тоже пришлось иметь дело и с чехами, и с кем похуже – но правила были уже другие. Здесь – нет прокурора, с ними уже боялись связываться. Да и того, что творилось в Чечне в первые годы ее «мирной жизни», не было. Наступило другое время – время тихое и подлое. Время выстрелов из-за угла.
Когда полкан пригласил его в кабинет – там был еще один человек – седой, поджарый, как собака, сделанный словно из витого провода, понимающие люди сразу это определяют. Он-то и рассказал Чурило – все, ничего не утаивая. Сказал, что на это дело – идут только добровольцы и шансы выжить там – даже не пятьдесят на пятьдесят. Но им придется схватиться в схватке с одними из самых опасных людей на земле, с чеченским бандформированием, подготовленным инструкторами НАТО и оснащен-ным самым современным оружием, средствами разведки и наблюдения, возможно, даже имеющими бронетехнику. Он не сказал – кто именно будет руководить этим бандформированием – но сказал, что это достаточно известный человек, на руках которого кровь даже не сотен – тысяч русских людей. Это – своего рода рулетка, ты или тебя. И помощи – не будет, по крайней мере в первое время. Чурило подумал – и согласился.
Потому что это было справедливо.
Последнее время он думал о Боге. Нет, не о том, которому ходят молиться в церквях, о другом. О едином Боге, о Боге равновесия, который воздает каждому по делам его. Этот Бог не только милует – но и карает, руками людей – но карает. Многие из тех, кто держал сейчас оборону здесь, у складов, против превосходящих сил противника – тоже были в Чечне, тоже участвовали во многом. Это было что-то вроде суда, высшего суда – кто виновен настолько, что не имеет права жить – тот и ляжет здесь. Но ляжет – не по приговору суда, не от пули палача – а как мужчина, с оружием в руках, защищая то, что считает верным и правильным в жизни. Так – и никак иначе.
Единственное, что у них было, – это штабеля и ящики, в которых были где кирпичи, а где цемент с водой, с камнями и с железками, за этим можно было спрятаться. Чеченские снайперы и автоматчики били по ним – а они били в ответ. Убивали. И умирали...

Квартира Щечко

– Видишь их? Видишь?
Чеченский снайпер, расположившийся на балконе, пытался поймать цель в прицел. Наконец, плюнув на все – все равно с такого расстояния нормально не прицелишься – прицелился по штабелю из каких-то ящиков, за которым скрывался стрелок русистов, и нажал на спуск. Винтовка бухнула, отдало в плечо, пуля попала туда, куда он и целил – в ящики, обвалив их. Русист больше не стрелял.
Третий... 
На счету человека, который сейчас выбивал из винтовки «Барретт» русистов одного за другим, было уже три русиста сегодня и сорок восемь – всего, недаром Масхадов, когда еще был жив, наградил его орденом Ичкерии – «Честь нации». Он был не чеченцем – он был уроженцем небольшого села рядом со Львовом, в Ичкерию приехал по линии РУХа в девяносто третьем, да так там и остался. Выучил чеченский язык, женился на чеченке, у них даже ребенок родился. Потом Наиля с сыном погибли при бомбежке, а сам он отличился как беспощадный истребитель москалей, как-то раз он застрелил полковника с девятисот метров и скрылся.
То, что произошло в этой квартире – он не совсем одобрял, все-таки у него тоже когда-то были жена и сын, и он бы не обрадовался, если бы их вырезали просто для того, чтобы занять выгодную огневую позицию. Если бы командиром был он – он бы просто приказал связать русистов и затолкать их в ванную, чтобы лежали там. Но у чеченцев, с которыми он шел – были свои счеты, и если они решили перерезать всех русистов – это их дело.
Он прицелился в другого русиста... больше он так тщательно выцеливать не будет, какой смысл, если винтовка, которая есть у него в руках, пробивает любую стену. Он так увлекся стрельбой по русистам, что не заметил, как левее, примерно в восьмистах метрах от него открылась фрамуга окна, и толстый цилиндр глушителя лег на подоконник...

* * *

Русский снайпер не получал приказа ликвидировать цель, наоборот, ему приказали сидеть как мышь и ждать, пока не будет команды – и тогда он и пулеметчик загасят снайперскую позицию чеченцев в высотном доме – а по «КамАЗу» и скрывающимся за ним чеченцам отработает КОРД, который ради этого дела снарядили патронами БЗТ. Но снайпер был тоже человек, он не мог спокойно смотреть, как чеченские снайперы хладнокровно бьют по позициям у склада, там были такие же, как он, русские, и сейчас они умирали, не имея даже возможности ответить. Командира в комнате не было, он был один и решил действовать. Чеченцы совсем обнаглели, один из них устроился на балконе, притащил туда стул, открыл окно и стрелял, второй стрелял из комнаты, до них было восемьсот метров, для «ОЦ-44» с ее патроном от тяжелого пулемета – не дистанция. В конце концов, он тоже живой... шах или мат. Их двое, он один, и ему нужно перезаряжать винтовку, а у них у обоих – полуавтоматические «Барретты», он видел такие в трофеях. Если он прав – он победит в этой схватке. Если нет – второй снайпер убьет его, и тогда за нарушение приказа наказывать будет некого.
Поймав промежуток между ударами сердца, он выстрелил. И попал – не мог не попасть с такого расстояния. Чеченца, стрелявшего с балкона, удар пули отбросил внутрь балкона, а винтовка – удивительно, но она почему-то от удара вылетела с балкона и полетела вниз. Не глядя, на рефлексах, на мышечной памяти – он отвел затвор, вставил еще один патрон – тяжелый, гладкий, холодный, как маленькая ракета. Закрыл затвор, прицелился – удивительно, но второй снайпер, похоже, даже не понял, что произошло, у него не было на подхвате наблюдателя-корректировщика, и он увлеченно расстреливал русистов. Он прицелился... за спиной послышался топот.
– Быков, какого хрена?! Отставить! – проревел командир их пятерки, вломившись в комнату.
Но прежде чем его сшибли со стола, который он использовал в качестве лежки – он все же выстрелил второй раз. Успел.

Засадная группа

Засадная группа представляла собой мобильный отряд – двенадцать человек, два совершенно незаконных пулемета, автоматы, все – трофеи с той, с украинской кампании. Они сидели в двух банковских машинах-броневиках на территории какого-то ведомственного гаража и ругались в душе последними словами от того, что совсем рядом расстреливали их братьев – а они не могли прийти к ним на помощь.
– Да что там! – не выдержав, взревел один из казаков, саданув кулаком по броне. – Атаман, если щас приказа не будет...
– Нишкни!
Атаман – а тут были в основном казаки – связался по рации с командованием, коротко переговорил и повернулся. На лице его сияла жутковатая ухмылка-улыбка.
– Двигаемся! Готовность!
Защелкали передергиваемые автоматные затворы...
Два «УАЗа», надрывая моторы – все-таки броня весила солидно, а моторы как были дохлыми, так и оставались, – вырвались в переулок и даже успели проехать по нему несколько десятков метров. А потом – с неба ударил огонь, и головная машина вдруг в секунду исчезла, влетев в рукотворный ад, созданный попаданием управляемой ракеты с беспилотника. Водитель второй машины, видя, что произошло, крутанул баранку, пытаясь объехать пылающий костер – но вторая ракета настигла и его.

Аэропорт Борисполь

– Сэр, время! – сказал один из офицеров, посмотрев на часы.
– Доклад! – взревел контр-адмирал раненым зверем. У Бьюсака был один недостаток – когда начинались проблемы, он зверел. В отличие от того же генерала Коренева, который оставался совершенно спокойным, несмотря на то что результатов операции не было еще никаких – а они уже потеряли семьдесят два человека только убитыми – чеченцами, снайперами, ракетами с беспилотников. Их уничтожали, от группы, держащей оборону у складов, осталось меньше половины, беспилотники сожгли две пытавшиеся прийти на помощь группы, три машины полиции, оказавшиеся не в том месте и не в то время, и продолжали прикрывать чеченцев, обеспечивая периметр и уничтожая всех, кто попытается прорваться к зоне проведения операции. А генерал был все так же спокоен – потому что самое главное он угадал – беспилотники не наносили ударов по группе, которая оборонялась у складов, хотя могли бы помочь чеченцам покончить с сопротивлением за пару минут. Просто удар в непосредственной близости от складов мог привести к гибели американских и польских военнослужащих, находящихся в плену у русских фашистов, и никто рисковать не хотел. Потом – если пленные погибнут от удара своей же ракеты и это станет известным – все просто взбесятся.
– Сэр, группа повстанцев задачу не выполнила, русские продолжают удерживать периметр, несмотря на потери. Мы контролируем воздушное пространство – но время, отведенное на первый этап операции, уже вышло.
– Предложения?
– Действовать по плану «Браво», сэр. Нужно нанести удар с воздуха, подавить сопротивление.
Контр-адмирал чувствовал, что все идет вразнос. Но остановиться не смог. Хороший, грамотный офицер принял бы все на себя, как когда-то принял ответственность на себя командир подразделения «Дельта» полковник Чарльз Беквит, столкнувшийся с проблемами при попытке освободить заложников в американском посольстве в Тегеране и приказавший возвращаться, пока не погибло еще больше американцев. План спасательной операции уже трещал по швам, и если бы контр-адмирал увидел главное – до сих пор не погиб и не попал в плен ни один американский военнослужащий – он бы приказал спасателям взлетать со своего поля и убираться оттуда со всех ног. И их не смогли бы перехватить, и контр-адмирал Бьюсак, сидящий в аэропорту Борисполь, одержал бы победу, пусть и расплатился бы за нее своей карьерой (как в свое время Беквит), а вот генерал в отставке Коренев, сидящий на отметке тридцать два метра под землей в командном пункте ракетного полка – потерпел бы поражение, понеся тяжелые потери впустую. Но дело в том, что генералу Кореневу удалось просчитать своего противника... своего давнего противника – а вот контр-адмирал Бьюсак этого сделать даже не попытался. Он думал, что, как и тогда, в Абботабаде – все пройдет гладко, он спутал Пакистан с Россией и русских – с пакистанцами. Поэтому – он и потерпел поражение. Не мог его не потерпеть.
– Даю санкцию на реализацию «Браво», – сказал контр-адмирал. – Пусть делают свое дело и уносят ноги.

КП ракетной части под Ростовом
Отметка минус тридцать два метра

– Потери...
– Две группы подскока – полностью. Еще менты...
Про то, что творилось сейчас у складов – упоминать было бессмысленно, все и так понимали, какая там бойня.
– Нет, это полная ерунда! – вдруг вспылил Обатуров. – Вы как хотите, а я...
Тяжелый «стечкин» увесисто плюхнулся на стол, Обатуров замолчал, с испугом смотря на отставного генерала.
– Я отвечаю за свои действия, – сказал Коренев, – а вы?
– Я...
– Товарищ генерал – есть отметки! – закричал оператор от компьютеров. – Вижу восемь отметок, предельно низкая высота, идут к Ростову! Американцы ведут их!
Черт... 
– Готовность второго этапа! – скомандовал Коренев. – Дать обратный отсчет!

Американцы

– Внимание, всем – по машинам! Взлетаем.
Залегшие у ожидающих своего часа винтокрылых машин спецназовцы ВВС, прикрывая друг друга – хотя по ним никто не стрелял, – побежали к раскручивающим винты винтокрылам.
– Есть добро на реализацию «Браво», занять места по расписанию, приготовиться к бою.
Пулеметчики подключили питание к своим «Миниганам», на пулеметах, рядом с кнопками электроспуска горели зеленые огоньки, подтверждающие исправность систем.
Конвертопланы поднялись по-вертолетному, ровно настолько, чтобы иметь возможность трансформироваться в самолеты, с чудовищными для самолетов винтами. Потом, прижавшись к земле, клином ринулись в сторону Ростова.
– Рано для эксфильтрации, вам не кажется? – спросил сасовец из группы «Альфа», усевшийся рядом с одним из офицеров. – Я бы дождался ночи.
– У нас приказ, сэр! – американский спасатель сделал неопределенный жест рукой. – Коридор пробит. Сделаем чисто, пришли – ушли, тут до границы – тьфу...
Под брюхом «Оспри» неслись уже пригороды с дачными участками. Мелькнул лагерь беженцев.
– Минута до цели, сэр!
– Минута до цели, всем готовность!
В темнеющем с каждой минутой небе отчетливо были видны красные очереди трассеров.
– Сэр, по курсу идет бой!
– Принято, «Молот-один» всем «Молотам», расходимся! В вертолетный режим!
Вертосамолеты ушли выше, чтобы проделать процесс трансформации в вертолетный режим.

Ракетчики

Россия не Багдад, не Грозный...
А. Мартынов

Последние двадцать лет – американцы ни разу не вели настоящей войны. Разве что с Ираком – первая кампания, «Щит в пустыне», потом «Буря в пустыне». Да и много ли чести вести такую войну – международная коалиция против одной страны? А последняя настоящая война у США – была против Японии. Уроки ее, уроки Вьетнама, были благополучно забыты.
Никогда и нигде за последнее время американцам не приходилось сталкиваться с опытным, обстрелянным, хорошо вооруженным и имеющим значительный боевой опыт врагом, обладающим высокотехнологичным оружием. Нигде американцам не приходилось сталкиваться с врагом, имеющим на вооружении ПЗРК в значительном количестве – это в СССР такие зенитные комплексы клали в каждый бронетранспортер. Нигде американцам не приходилось сталкиваться с противником, массово вооруженным выжигающим целые дома огнеметом «Шмель» и пробивающим современным боеприпасом броню любого танка НАТО гранатометом «СПГ-9». Нигде американцам не приходилось сталкиваться с противником, имеющим на вооружении автоматические гранатометы, тяжелые снайперские винтовки и стреляющие с сошек крупнокалиберные пулеметы. Все это – впервые произошло здесь. В Ростове.
Дело было в Ростове, дело кончилось плохо. Подходящая песенка, пусть и блатная.
Ракетчики, вооруженные ПЗРК, прятались на чердаках домов, где заранее были ослаблены крепления листов железа на крыше, на лестницах, ведущих на крышу, и даже под землей, в коллекторах, готовые в любой момент откинуть чугунную крышку люка. У каждого из них было по одной, у кого – по две ракетные установки, – больше не нужно, дай бог выпустить хотя бы одну. Они не занимались наблюдением – наблюдатели были на улицах, в квартирах, без оружия, у тех, кто был прикрыт – были ночные бинокли и тепловизоры, чтобы не прозевать вертолеты (или конвертопланы – никто не знал, что бросят в бой американцы). И только когда американцы подставились, когда два вертосамолета начали пробивать чеченским боевикам путь, буквально истребляя последних защитников объекта очередями «Миниганов» – вот тогда в эфире прозвучала единственная, отрывистая и страшная команда.
ОГОНЬ! 

Американцы
«Молот-три»

Сидевший на откидном, очень неудобном стуле американский пулеметчик, больше похожий на робота в своем защитном снаряжении – тяжелый бронежилет, шлем, забрало, защита шеи и подбородка – короткими очередями «Минигана» пытался подавить сопротивление последних остающихся в живых русских. Близко не подходили...
– Ракета! Внимание, ракета!
Черт... 
У русских были ракеты. Проклятые без счета «РПГ-7», которые русские, китайцы и еще дьявол знает кто наделали без счета, готовясь к третьей мировой войне. Оружие настолько простое и дешевое, что его выпуск наладили даже в пещерах в долине Бекаа – всего-то труба, примитивный прицел и спусковой механизм. Но эта тварь хоть и неуправляемая – массированным залпом из нее можно завалить вертолет, если пилот потерял осторожность, завис, к примеру, на одном месте. Пилоты спасательной команды побывали в Афганистане – поэтому даже на единичную запущенную в их сторону ракету отреагировали очень нервно.
В сознании хэвиганнера мелькнула мысль, что что-то не так, он видел позиции русских и не видел вспышки, сопровождающей выстрел из РПГ. На всякий случай он развернул «Миниган», готовясь окатить позиции русских длинной очередью и сбить атаку – и тут эфир взорвался криком:
– Ракетная атака!
Вертолетчик сделал то, что в этой ситуации сделали бы девять вертолетчиков из десяти – дав двигателям максимальную мощность, он попытался уйти вверх и вправо. Он так и не понял, что ракета управляемая и что сейчас он только делает хуже – тепловая сигнатура двигателей резко увеличилась. Вертолет прыгнул вверх, сбивая пулеметчику прицел – но ракета, которую готовили для того, чтобы сбивать ею не вертолеты, а реактивные самолеты противника – мгновенно довернула и лопнула взрывом, влетев почти что в сопло левого двигателя конвертоплана. И в один момент то, что шло до сих пор относительно хорошо – стало предельно хреново.
Вертосамолет тряхнуло и повело влево – так сильно, что пулеметчика едва не отбросило на правый борт, он не вылетел со своего места только потому, что удержался за турель. Запаса высоты для того, чтобы попытаться хоть что-то предпринять – не было совсем, вертолет начало разворачивать влево, правый борт с торчащим стволом пулемета задрался в небо.
– Я «Молот-три», поражены ракетой, терпим крушение, повторяю – терпим крушение! «Молот-три» совершает жесткую посадку в точке с координатами...
Скороговоркой выстреливая в эфир сигнал бедствия, первый пилот «Молота-три» делал все, чтобы спасти машину. Отключить поврежденный двигатель от питания, шунтировать его, чтобы не возник пожар. Второй двигатель на чрезвычайную мощность, попытаться перебросить крутящий момент на оба винта... не получается. Вертолет уже разворачивало, хвостовой пулеметчик бил и по своим, и по чужим, снайпера в самом начале отбросило назад и ударило о борт так, что он до сих пор пытался прийти в себя, по вертосамолету барабанили пули. Не уйти! Можно только попытаться совершить посадку, не угробить машину вместе со всей спасательной командой. Авиагоризонт словно обезумел, на приборной панели перемигивались красным индикаторы, показывая, что ситуация и впрямь чрезвычайная. Трассеры с земли полосовали воздух прямо перед кабиной, пули били по фюзеляжу машины.
– Десанту приготовиться к удару!
Земля стремительно приближалась.

Аэропорт Борисполь

– Сэр, чрезвычайная ситуация! «Молот-три» сообщает о ракетной атаке!
– Ракетная атака, – выкрикнул другой оператор, наблюдавший за ситуацией через камеры с беспилотников, – наблюдаю массированную ракетную атаку.
Контр-адмирал Бьюсак сначала не понял, о чем идет речь. У талибов были специальные антивертолетные группы, в которых было до двадцати гранатометчиков. Но максимум потерь от такой группы – один вертолет, они закладывали здесь потерю двух машин и, исходя из этого, рассчитывали количество потребных – чтобы спасти всех. Но тут началось такое, чего не происходило с американскими ВВС со времен Вьетнама.
– «Молот-три» – подбит! «Молот-четыре» – подбит! «Молот-один» не отвечает на запрос!
– Актуальное изображение вывести на большой экран, – крикнул старший из операторов.
На экране по умолчанию висела интерактивная карта местности, через секунду она замигала... и осталась на своем месте.
– Изображения нет!
– Нет контакта со «Жнецом-один»! Контакт утерян, изображения нет!
– Провести перекличку!
– Черт, что там происходит!? Выводите в район «Жнеца-два»!
– Дайте картинку со спутника, немедленно!
– Сэр, три сорок до сеанса!
– А мне плевать! Мне нужно изображение немедленно!
– «Молот-два» сообщает о ракетной атаке! Он поврежден, но держится в воздухе!
«Молоту-два» повезло – у ракеты, которая была предназначена ему – истек срок хранения. 
– «Молот-два», срочно дайте картинку! Передайте нам изображение, у нас потеряно изображение! Что там у вас происходит?!
– Сэр, массированная ракетная атака со всех направлений! Это не РПГ, это управляемые ракеты, сэр!
– «Молот-два», дайте картинку, черт побери!
– Сэр, есть картинка, принимайте.
На главном экране карта сменилась вспышками, такими яркими, что не видно было решительно ничего, пилот «Молота-два» отошел в сторону и включил систему отстрела ложных целей, они слепили камеру, не видно было ничего.
– «Молот-два», картинка непригодна для анализа, повторяю – картинка непригодна. Вопрос – вы видите, что происходит?
– Сэр, я вижу место падения «Молота-один» и больше ничего, он упал в жилом массиве, кажется, в каком-то дворе. Внизу повышенная активность, идет огневой бой, прием!
– «Молот-два», попробуйте подобрать выживших с «Молота-один», оставайтесь на связи.
– Штаб, вас понял, приступаю к исполнению.

Группа отсечения

С их позиции было хорошо видно – как взлетели несколько ракет и как минимум три конвертоплана, до сих пор поливавшие огнем позиции защитников комплекса или ждавшие высадки десанта – завертелись в воздухе, пораженные управляемыми ракетами.
– А, с...и! Навернули медку! – заорал один из пулеметчиков.
– Старлей, пасть захлопни! Занять позиции! Готовность! Огонь по команде!
Первым вышел на позицию пулеметчик, на балконе – и упал, по угловой квартире открыли огонь пулемет и снайперская винтовка. Остальные сумели затащить пулеметчика обратно в квартиру, начали перевязывать. Со звоном осыпались стекла, пули барабанили по железной крыше балкона, по стенам.
Один из национальных гвардейцев достал из разгрузки «Зарю», жестами показал, что собирается делать. Старший кивнул – и с «Зари» сорвали чеку. Снайпер, которому уже удалось сегодня отправить в мир иной двух снайперов боевиков, приготовился в соседней комнате, еще один стрелок – прошел на кухню, занял позицию там.
– Бойся!
Нацгвардеец бросил «Зарю» на балкон – больше всего вспышкой и грохотом должно было ударить по ним самим – но они были готовы к этому. А вот чеченцы, держащие под обстрелом квартиру – к этому оказались не готовы, они-то смотрели как раз на место, где разорвалась «Заря», смотрели через прицел – и вспышка ослепила их на мгновение, даже с нескольких сотен метров. Этого оказалось достаточно, чтобы вышедший на позицию снайпер записал на свой счет уже третью цель – пулеметчика, а «Печенег» открыл по позиции боевиков непрерывный огонь из кухни, не давая высунуться.
Оставшиеся в большой комнате, чуть пришибленные взрывом нацгвардейцы с трудом вытащили на балкон крупнокалиберный пулемет, как смогли, укрепили его. Северная позиция боевиков была как на ладони, семьсот метров – не расстояние для крупнокалиберного пулемета с оптическим прицелом. По южной позиции боевиков уже работал такой же пулемет из подвала, он не мог достать лежащих на земле боевиков – но и не давал им подниматься, прижимал к земле.
– Крупнокалиберный, огонь!
КОРД забухтел короткими очередями, посыпались гильзы, большие, с палец. Стрелок опирался стеной на спину балкона и стрелял, ожидая в каждую секунду точного выстрела с позиции чеченцев. Но все равно стрелял. И – не промахивался...

Квартира Щечко

Ваха, стоявший на лестничной площадке между пятнадцатым и шестнадцатым этажами – трусливые русисты от стрельбы попрятались по квартирам, а кто высовывался, он рявкал – закройте дверь, и все его слушались, потому что он был в полицейской форме, – заметил, как у единственного подъезда шестнадцатиэтажки остановился военный, тентованный «Урал», точно такой же, как и те, на которых они ехали из Грузии. Это сбило Ваху с толку – он подумал, что Шамиль зачем-то прислал подмогу, он слышал большую перестрелку и подумал, что это его люди. Но это были не чеченцы – распахнулись створки дверей бронированного отсека, прикрытого тентом – и на асфальт спрыгнули русисты, бросились к двери единственного подъезда. Только это были не те русисты, как тот, которого Ваха только что зарезал, как барана, и не те, которые трусливо прятались по квартирам. На этих русистах был камуфляж, тяжелые бронежилеты «Воин», титановые шлемы с забралами, которые пробивает только пулемет. Один из русистов нес тяжелый, в рост человека щит, у остальных в руках были автоматы Калашникова.
Ваха рванулся к квартире, забарабанил по стальной двери, забыл про условный стук, которым надо стукнуть, если хочешь, чтобы открыли. Ему никто не открыл, сначала посмотрели в глазок, потом крикнули:
– Шайтан вах калле, ты что стучишь?
Внизу грохнуло – подъездная стальная дверь, которая преграждала путь омоновцам – ее просто подорвали. Выстроившись в колонну, ощетинившись автоматами, просочились в подъезд. Щит пока не был нужен – при подъеме по лестнице прикрывались тем, что каждый перекрывал свой сектор и готов был выстрелить в любую секунду.
– Русисты идут! В подъезде ОМОН!
Несмотря на то что милиции давно уже не было – название ОПОН не прижилось, полицейских так и продолжали звать омоновцами.
Леча заскрипел зубами от злости. Хьоза мертв, Баса тоже мертв – теперь еще и это. Обложили...
– Держи лестницу! Убивай всех русистов, кто сунется! Дукваха! Хватит трахать там эту малолетку! Иди, помоги Вахе!
Дукваха уже никого не трахал. Настя от изнасилования умерла...

* * *

Дукваха вышел вовремя – ОМОН был уже на одиннадцатом этаже. Для безопасности перед прохождением углов вперед выставляли большое зеркало. Ваха занял позицию, прикрывшись шахтой лифта, позиция была довольно-таки грамотной: чтобы попасть в него, надо было тщательно целиться, а сделать это было невозможно, потому что целящегося тут же застрелил бы Ваха. У Дуквахи тоже был автомат, но Ваха не ожидал от него большой помощи.
– Иди вниз, брат... – Дукваха коснулся его плеча. – Я прикрою.
– Сам иди!
ОМОН прошел двенадцатый этаж.
– Может, возьмем заложников? Пусть кричат русистам, чтобы их не убивали.
– Заткнись!
Дукваха не унимался – он подошел к одной из дверей на лестничной площадке, постучал.
ОМОН прошел тринадцатый этаж.
Не открыли – Дукваха начал бить в дверь ногами.
– Открывайте, свиньи!
– Молчи! – сказал Ваха.
Вместо этого – Дукваха отошел от двери и ударил по ней из автомата. Тем самым – раскрыв засаду. Завизжали рикошеты, лопнуло стекло...
– Ты что делаешь, сын осла!
ОМОН вышел на четырнадцатый этаж.
Решив, что скрываться уже нечего – Ваха заорал:
– Аллах Акбар!!!

* * *

Зеркало, выставленное на длинной ручке между четырнадцатым этажом и пятнадцатым – мгновенно исчезло, сметенное автоматной очередью, пули едва не вырвали из рук омоновца, шедшего вторым, длинное «удилище», на котором было закреплено зеркало. Завизжали рикошеты – и к голосу одного автомата, 7,62 по звуку, прибавился и второй – пять и сорок пять. Рикошеты этого куда опаснее – поднимавшиеся цепочкой омоновцы отпрянули от перил – хотя понятно, что сдуру может любому прилететь. Убить – не убьет, но пуля – дура. Ударит в колено, к примеру, как Бахметьева – и привет служба, хорошо, что ногу тогда сохранили – мог бы и лишиться.
– Аллах Акбар, русисты! Идите сюда! Я вашу маму е...!
– А я твою! – крикнул один из омоновцев.
Ответом была новая автоматная очередь.
– Газ! – скомандовал командир штурмовой группы.
Три гранаты – две газовые и светошумовую «Зарю» бросили на лестницу – вверх не забросить. Одна – скатилась и упала в лестничный пролет. Две остальные – сработали, полыхнул магний. Сверху вновь открыли автоматный огонь, и довольно точный – судя по всему, «Заря» не сработала так, как надо.
– Вперед!
Первый омоновец сделал два шага – и поскользнулся, сверху стреляли почти непрерывной очередью, одна из пуль отрикошетила от стены и ударила идущего первым по голени. Вскрикнул от боли еще один из бойцов. Командир понял – что так не пройти. Примерно четыре метра – сам лестничный пролет и три – площадка между ними. Но быстро их – не пройти, тем более под шквальным огнем. Будут и еще потери... скорее всего, не «двухсотые», но штурмовать захваченную квартиру, а может, и не одну – будет некому.
– Назад!
Омоновцы откатились назад, раненых затащили за шахту лифта, начали перевязывать. Раненые матерились – у одного нога, голень, у другого куда опаснее – локоть. Пуля в сустав – так можно и без руки остаться.
Газ не оказал особого эффекта – его стягивало вниз, вытягивало вверх, все окна, а тут они были панорамные, большие – были разбиты, и газ уходил вниз. Нормальной концентрации добиться было невозможно.
– Тащите их вниз! – распорядился командир ОМОНа, доставая рацию. – Зенит, я – Ворон, в адрес войти не могу, блокирован на четырнадцатом этаже. Здесь как минимум два духа, у обоих «калаши». Запрашиваю дальнейшие инструкции.
– Ворон, я – Зенит. Точку подавить любой ценой, в твоем адресе снайперы, держат под обстрелом квартал. Помощь оказать не могу, сами ведем бой. Разбирайся сам.
– Зенит, тебя понял.
Командир, капитан полиции Борис Берестянский, выключил рацию, огляделся.
– Через балкон? – предложил один из бойцов.
– Пулю в бошку получишь, и все.
Капитан подошел к лифту, нажал на кнопку. Потом еще раз, все – без толку.
– Лифт вырубили, с... Моторы – над ними, на техническом этаже.
На улице где-то что-то громыхало, автоматные и пулеметные очереди слились в один сплошной гул. В городе шел бой.
– Э, русисты! В штаны насрали, что ли?! Идите сюда!
Капитан Берестянский отсоединил магазин от автомата, присоединил другой, на сорок пять патронов, от ручного пулемета. К нему изолентой был примотан еще один такой же, получившаяся спарка весила очень много и к автомату ее можно было пристегивать только в самом крайнем случае.
– Я прорываюсь первым. Дальше – прикрою вас. По моему сигналу...
Он показал на пальцах, что надо сделать по его сигналу.

* * *

Газ все еще ел глаза – но Ваха был опытным, при нем была фляжка и повязка, он смочил тряпку, сунул ее под маску, которую он натянул в начале боя, и дышал через нее. Русисты куда-то отошли, видимо обдристались, ждут подкрепления. Русисты так боятся настоящего боя – что стараются не вступать в него, вызывают танки, бьют из «Шмелей», сжигающих человека так, что от него остается только черный, жирный пепел. Вот и эти русисты – как только он начал бить по стене, как его научили американские инструкторы в Афганистане – сразу же отступили. Теперь ждут подкрепления. Глаза слезились... у него были стрелковые очки, тоже подарок американцев, – но они все равно слезились.
– Брат... – Дукваха ко всем так обращался, даже к незнакомым. Он мог казаться нормальным, когда хотел.
– Заткнись!
Дукваха обиделся – но ответить не успел. В этот момент, где-то сбоку, буквально рядом – громыхнуло так, что чеченцы едва не справили нужду в штаны. Показалось, что рушится дом, в голове помутилось – а через секунду снизу ударила длинная, автоматная очередь, завизжали, как сумасшедшие ведьмы, летающие от стены к стене пули...

* * *

План капитана Берестянского был довольно прост. Первым делом – противника надо отвлечь. Для этого – омоновцы вскрыли шахту лифта и по сигналу бросили туда одновременно две светошумовые гранаты «Заря». В шахте лифта, которая усиливала звук – бабахнуло так, что действительно содрогнулись стены. Прежде чем чеченцы успели очухаться – капитан Берестянский побежал вперед, так побежал, как только позволяло тяжеленное снаряжение (ведь только бронезащиты двадцать три килограмма), стреляя непрерывной очередью из автомата. Чеченцы не успели вовремя опомниться – прежде чем они открыли огонь по пролету, капитан уже пробежал опасную зону, не получив ранений, и теперь был на пятнадцатом этаже. Кто-то гаркнул по-русски «Вперед», они открыли огонь – но тут по глазам, как ножом, полоснуло нестерпимо белым светом, громом ударило по ушам – на площадке между пятнадцатым и шестнадцатым этажами взорвалась «Заря». Больше у террористов шансов не было...
Бросив «Зарю», капитан спрятался за шахтой лифта, отвернувшись и открыв рот – так легче переносить близкий взрыв. И все равно – рвануло так, что уши резануло мучительной болью... пять секунд, не больше. Пробежав несколько шагов по лестнице, он развернулся и ударил по ослепленным террористам автоматной очередью. На них были бронежилеты, он не сразу это понял, один из террористов сумел поднять автомат и неприцельно выстрелить по нему. Капитана ударило несколько раз... раза три или даже четыре, это было похоже на пропущенный удар в боксе – омоновец не устоял на ногах, упал на лестницу, но продолжал стрелять. Остаток того, что было в магазине, он вбил в боевиков, прицел он брал выше и сумел обоим попасть в голову. Громко топая, снизу поднимались другие омоновцы.
– Василич! Как ты?! Место дайте! Цел?!
Все-таки врезало здорово – 7,62, скорее всего бронебойный. Не игрушка – все, кто прошел Чечню, набивали бронники двойным-тройным комплектом пластин. И все равно – такая пуля сшибает с ног, если бронепластина и задержит ее – на теле остается большой черный синяк. Может и ребра поломать. Но все равно – лучше, чем насквозь.
– Живой...
Кто-то ощупывал его, пытаясь понять, есть все же пробитие или нет.
– Что ты меня, как бабу, тискаешь... Руку дай! Занять позиции к штурму, готовность!
Командир поднялся на ноги, оттолкнул помогающего – устоял, хотя грудь сильно болела.
– Эвакуировать?
– Поздно! Держать двери!
Один из омоновцев осмотрел дверь, присвистнул, начал крепить подрывной заряд с гранатным запалом. Снизу притащили щит, двое бойцов приготовили гранаты «Заря».
– Бойся!
Хлопнуло взрывное устройство – но до конца дверь оно не выбило. Несмотря на то что подрывник понял, что это за дверь, и крепил взрывчатку на все места расположения ригелей – даже тут израильская дверь выдержала удар, ее просто перекосило. А в следующую секунду погиб тот, кто шел первым и держал щит. Пуля калибра .50 швейцарской фирмы RUAG с сердечником из сплава стали, вольфрама и какой-то керамической оболочки, предназначенная специально для уничтожения русских БТР и БМП, пробила насквозь дверь, щит, тяжелый бронежилет, который выдерживал автоматную очередь в упор, прошла насквозь через тело омоновца, и ее задержал только бронежилет на спине. Шедшего первым штурмовика поддержал второй – и тут же в дверь ударила вторая пуля, несколько левее – промах! Чеченцы не видели, куда били! Она пробила насквозь дверь, вылетала в подъезд, чудом никого не задела (пролетела в нескольких сантиметрах над головой еще одного омоновца, стоявшего на лестнице, если бы попала в шлем – мозги бы разлетелись по всему подъезду) и ударила в стену, пробив ее насквозь.
– ... мать!
– Аллах Акбар!!!
Третий боец, стоявший наготове с гранатой, рискуя жизнью, бросился к двери, сумел протолкнуть «Зарю» в дыру (дверь держалась, по сути, на одном ригеле) и упал плашмя на пол до того, как в дверь ударила третья, предназначенная ему пуля.
В квартире грохнуло, ослепительно полыхнуло – и еще один омоновец, сапер, бросился к двери. Рискуя каждую секунду получить еще одну пулю, что насквозь пробивает стены и бронированные щиты, взрывник прикрепил взрывчатку к ригелю, который еще держал дверь, и проскочил дальше, к мусоропроводу. Хорошо, что чеченцы не догадались стрелять по глухим стенам – пуля бы пробила и их.
Взорвалось – дверь вывалилась наружу, легла на перила – нормально прорваться в квартиру было невозможно, но уже хоть что-то. В квартиру полетела еще одна «Заря» и газовая граната – навстречу граду пуль.
Снова полыхнуло – омоновцы двинулись вперед, прикрываясь мертвым щитовиком – дверь их уже не задерживала. Пока проходили дверной проем – погиб еще один омоновец – пуля «Барретта» пробила его защиту насквозь. Но кто-то все же успел выпустить в квартиру длинную очередь, убив одного из боевиков и тяжело ранив занявшего позицию в комнате снайпера с тяжелой винтовкой. В искореженную квартиру рвались остальные, стреляя длинными очередями – уже было не до заложников. В них стреляли из-за наспех сооруженной баррикады из мебели, орали «Аллах Акбар!» – но ответный огонь захлебывался.
– Иншалла!!!
Один из боевиков в большой комнате, уже раненный, рванул чеку – и грохнул взрыв, повергая наземь всех, кто был в комнате. Пояс шахида, полкилограмма пластиковой взрывчатки и два килограмма гаек. Воистину Акбар...

Вертолет «Ми-35Н»
Майор Нечитайло

Планируя операцию, американцы кое в чем ошиблись. Они ошиблись в том, что по их данным (полученным напрямую от администрации завода, финансовый директор которого еще с московских времен стал американским осведомителем) на заводе «Росвертол» в Ростове-на-Дону нет ни одного штурмового вертолета в готовности, способного подняться в воздух и нанести удар. И нет боеприпасов к вертолетам – ни НУРСов, ни управляемых ракет, ни, тем более, зенитных ракет. Вероятно, финансовому директору, который стучал не за деньги – американцы просто закрывали глаза на то, как он отмывает деньги в США, регистрирует подставные фирмы типа «Рога и копыта», а он за это стучал, – следовало бы иногда выходить из здания заводоуправления с евроремонтом, сделанным в первую очередь, как только на заводе руководство стало московским – в цеха. Просто пройтись, посмотреть, как идет работа, как люди, которых финдиректор в душе презирал и которых регулярно обкрадывал с помощью разных схем – трудятся, зарабатывают деньги, благодаря которым существуют все паразиты, сидящие в шикарных кабинетах с кондиционерами и евроремонтом. Может быть, тогда он увидел бы, что изготавливаемые по алжирскому контракту «Ми-35Н» находятся в полной боевой, а может быть – он и узнал бы, что неизвестные, каким-то образом договорившись с охраной, завезли на территорию завода целый «КамАЗ» с боекомплектом и договорились с теми, кто эти вертолеты будет пилотировать.
Как завезли вооружение на территорию режимного завода? А как с завода тырят что плохо лежит? Провели по документам, сварганили очередную «филькину грамоту» и завезли.
«Ми-35Н» был последней модификацией вертолета «Ми-24», знаменитого еще по Афганистану «крокодила». Учитывая то, что он изготавливался не для российской, а для алжирской армии – он был оснащен по последнему слову техники, включая комплексную прицельную систему Thales с ночным и тепловизорным каналом, универсальный радар, систему автоматического сопровождения целей, позволяющую опознавать двести целей, в том числе воздушных, и двадцать из них брать на автосопровождение, систему автоматического управления огнем, позволяющую запускать по две управляемые ракеты враз, а пушкой – обстреливать третью цель, причем с автоматическим, а не ручным наведением. В целом возможности установленной электронной системы составляли восемьдесят процентов от возможностей электроники AH 64 Longbow Apache Block III – но при этом «Ми-35» изначально превосходил «Апач» по боевой живучести, и это отмечали все, даже американцы, воюющие в Афганистане.
Еще более опасными эти боевые машины делали летчики. Это были заводские летчики-испытатели высшей категории, имеющие по несколько тысяч часов налета и не меньше трех тысяч часов – именно на этой машине, на «Ми-24». Кроме того – Ростов был прекрасно им знаком, они не менее тысячи раз поднимались именно с этого аэродрома и летали именно над этим городом, в то время как американцы появились над Ростовом в первый раз (и пока что в последний). Трое из четырех летчиков имели боевой опыт в Чечне, а один, самый пожилой из всех – летал еще в Афганистане.
На «Ми-35», которые суетливо вытягивали сейчас из ангаров – был установлен полный комплект вооружения – по два блока НУРС типа С-8, по восемь ПТУР «Атака» с термобарическими головными частями и по две ракеты «воздух – воздух» типа Р-73, которые этот вертолет мог нести и применять. Двадцатитрехмиллиметровые носовые установки – знаменитые «Шилки» – были загружены полным боекомплектом снарядов. «Ми-35» редко поднимали в воздух с полной боевой нагрузкой, но поскольку бой предстоял, считай, над самым аэродромом – решили все же загрузить машины по максимуму. Особую сложность представляло то, что вертолеты никто не наводил, они должны были действовать сами. Впрочем, с «цифровым бортом» последней модернизации этот вертолет способен был не только действовать без подсказок с земли – но и сам координировать действия наземных групп и других вертолетов.
Никто не узнает, как повезло этим летчикам. Одна из ракет ПЗРК сбила беспилотный ударный самолет американцев, и штаб в Борисполе потерял контроль над полем боя. Если бы в момент, пока вертолеты раскручивали лопасти, готовые взлететь, над городом был БПЛА – он бы успел нанести удар, и тогда американцам удалось бы, хоть частично, выправить ситуацию в свою пользу. Но когда «Жнец-два», контролировавший пути отступления, вошел в район – вертолеты уже поднялись в воздух – и теперь опасность угрожала самому «Жнецу».
Взлетели с короткой пробежкой, без привычного обмена с вышкой и даже без включения освещения полосы. Просто майор в отставке Павел Викторович Нечитайло взлетал с этой полосы столько раз, что смог взлететь бы с нее в любом случае – днем, ночью, под обстрелом, на поврежденной машине, пьяный. Воевать над своим домом совсем не то, что воевать где-то у черта на куличках.
«Ми-24» единственный из существующих вертолетов имеет специальные крылья, которые создают дополнительную подъемную силу на взлете – с места с полным боекомплектом он взлететь если и сможет, то на чрезвычайном режиме двигателей, которого надо избегать по возможности. Поэтому – майор вывел на машину на неосвещенную полосу, разогнал ее и, поймав момент, принял ручку на себя, уходя в небо...
– Взлетели штатно, – прокомментировал бортстрелок, перед которым теперь был полный комплект летно-навигационных приборов и органов управления, и он мог в любую минуту управление перехватить.
– Ноль полсотни первый взлетел штатно, ноль полсотни второй на связь.
– Ноль полсотни второй взлетел, держусь за тобой, – раздался в наушниках голос полковника Сюгайло, бывшего замкомандира полка в Афганистане, который до сих пор работал в фирме «Ми» на правах консультанта, делясь своим богатым опытом и участвуя в доработке вертолетов, – наблюдаю огневой бой на два часа от нас.
– Подтверждаю, огневой бой на два часа от нас. Расходимся. Делаем сольно.
– В прикрытии не нуждаешься?
– Еще вас прикрою, товарищ полковник.
– Вас понял, отклоняюсь вправо. Удачи!
На «Ми-35Н» данные теперь выводились на специальный нашлемный экран в любом требуемом виде. Майор включил ночной режим – он не привык к термооптическому режиму, и мир погрузился в зелено-белый сумрак, словно в аквариум с прудовой водой. Видимость была отличная, система автоматически отслеживала пространство на триста шестьдесят пять градусов, оценивала все, что она видит с точки зрения соответствия параметрам целей, выявленные цели отмечала красными треугольниками, обозначающими, что цель взята на сопровождение. Майор шел настолько низко над жилым массивом, насколько это было возможно без риска зацепить брюхом крышу какой-нибудь девятиэтажки. Все это походило на боевик или компьютерную игру – вот только происходило все в реальности...
– Воздушная цель, на три часа, взята на сопровождение. Вертолет... по виду поврежденный. Дистанция около двух. Держится в воздухе, – доложил стрелок.
Включать запросчик «свой – чужой» смысла не было – только спалишься. Сбить?
– Ноль полсотни первый, обнаружил воздушную цель, принял решение принудить к посадке. Работайте по земле.
– Принял.
Майор вздохнул с облегчением – не брать грех на душу. И в этот момент – прямо у самого борта вертолета что-то мелькнуло – и ударило в девятиэтажку, мимо которой они пролетали. На стене вспух огненный шар, диаметром не меньше пяти метров, вертолет чуть подбросило.
– Откуда бьют?!
– Не вижу! – откликнулся стрелок.
Черт... 
Майор запустил принудительное тестирование всех основных систем вертолета и инстинктивно увеличил скорость.
– Борт триста девяносто, все системы исправны, – отозвалась «Наташа».
Удар нанесли американцы. Увидев входящие в зону винтокрылые штурмовики, американцы попытались нанести удар ракетой – но ракета, отлично работающая по неподвижным целям, промахнулась по вертолету и ударила в девятиэтажку. Средств на БПЛА, чтобы сбить маневрирующий вертолет – не было. 
– Входим в зону.
– Готов к работе, наблюдаю маяк. К северу от маяка противник, отклонись.
– Понял, отклоняюсь вправо...
С той стороны, с которой заходил «Ми-35» позиции боевиков и последних из остающихся в живых защитников разделял упавший между ними вертолет, точнее не вертолет, а что-то среднее между вертолетом и самолетом. И та и другая сторона вела ожесточенный огонь друг по другу, доставалось и лежащей между двумя отрядами странной птице.
– Начинаю работу.
Зарычала пушечная установка, перепахивая все, что попадалось на пути снарядов, извергаемых со скоростью десять снарядов в секунду.

Конвертоплан «Оспри», позывной «Молот-семь»
Над Ростовом

Капитан ВВС США Николас Бриллинг, первый пилот этого вертолета – единственный из всех имел не только опыт боевой работы в Афганистане – но и единственный из всех был сбит, причем сбит не гранатометом РПГ – а китайским ПЗРК. Весьма пользительный опыт в такой ситуации, в какой они оказались над Ростовом, и так получилось, что «Молот-семь» оказался единственной машиной спасательной группы, которая смогла выполнить более-менее управляемую посадку. Как только у правого двигателя произошел взрыв, повалил дым и панель приборов вспыхнула красным – капитан моментально отдал ручку от себя, пытаясь посадить машину до того, как она станет совершенно неуправляемой. И это ему удалось – подбитый «Оспри» жестко плюхнулся на какой-то проспект или большую улицу... капитан этого не знал. Несколькими точными движениями он сумел развернуть машину так, что она плюхнулась аккурат посредине проезжей части, один из двигателей ударил по проводам контактной сети троллейбуса, с треском проскочили искры – но вертолет все же сумел сесть. Посадка была жесткой, сломалось шасси – но не более того. Машина просто легла на брюхо, вот и все...
Какой-то местный на маленьком «Форде» едва успел затормозить перед плюхнувшейся на асфальт непонятной машиной, как и любой местный – он решил, что это экспериментальный самолет «Росвертола» потерпел катастрофу над городом при испытательном полете. В городе было неспокойно – но никому просто в голову не приходило, что вот так вот просто над городом могут появиться американские вертолеты...
– Дамы и господа, говорит ваш капитан... – дальше капитан Бриллинг выматерился в микрофон. – Спасибо, что выбрали нашу авиакомпанию, в ад и обратно, вашу мать. В ад получилось, а вот как обратно...
Один из бойцов спасательной команды ВВС откинул люк аварийного покидания машины, вскинул автомат, ища цели. Но целей не было, были только гражданские, которые уже собирались и на тротуарах, и выходили из машин. У них не было оружия, и американец еще не сошел с ума, чтобы стрелять по безоружным гражданским.
– Занять круговую оборону!
Американцы споро выгрузились из вертолета, заняли круговую оборону, бросили фальшфейер, включили аварийный маяк. Никто и представить себе не мог, что их не прилетят спасать.
Толпа вокруг машины все густела...
Один из водил, только что вылезший из застрявшего в пробке «Вольво» с сорокатонной фурой, выругался матом и решительно шагнул из толпы вперед, к американцам.
– Э, мужик! Ты свою каракатицу убирать собираешься с дороги или нет?
Американец ничего толком не понял.
– Назад, сэр! Дальше ни шагу!
– Чего? – не понял собеседника и водила. – Я тебе говорю, убирай свою каракатицу, на х..., с дороги! А то поможем! Всю дорогу перегородил, козел!
Толпа согласно загудела.
Американец беспомощно оглянулся, ища глазами командира.
– Сэр! Здесь нужен переводчик! Этот человек хочет, чтобы мы что-то сделали.
Из вертолета выбрался британец, на нем не было ни шлема, ни автомата, ни разгрузки, набитой магазинами и гранатами, ни формы. На нем была простая гражданская одежда, та самая, в которой он приехал в Россию. Британец подошел к американскому солдату, похлопал его по плечу.
– На твоем месте, я бы не проявлял агрессивности по отношению к этим людям.
– Но...
– Э, мужики, вы чо, о...ли совсем? Мы, б..., проехать не можем, а они тут воркуют! Убирайте с дороги ваш металлолом на ...! – не унимался водила.
Британец, ничего не отвечая (если хоть слово по-русски, с ним сразу и начнется разборка), с уверенным видом шагнул к толпе...
– Эй! Ты куда?! – окликнул его державший круговую оборону американец.
Британец обернулся.
– Пойду куплю пива....

* * *

Несмотря на творящееся вокруг безумие, ларек на автобусной остановке все еще работал, хотя людей вокруг него не было. Капитан САС с позывным «Альфа-четыре» зашел в ларек (это был не ларек, а торгово-остановочный комплекс, во как!), посмотрел на выставленное в витрине пиво, заметил знакомые бренды. Оказывается, в России продавали некоторые виды немецкого пива. И это, учитывая все остальное – радовало.
Продавца не было, он постучал по витрине – открылось окошечко, и в него высунулся молодой парень, у которого на голове был оранжевого цвета гребень, на ушах – наушники, а в губе – серьга.
– Чо стучишь, мужик?! – спросил он.
Британец из всего сказанного понял только слово «стучишь», «мужик» он тоже понимал, но оно тут было употреблено явно не к месту. Тем не менее русские деньги у него были, и контакт с местными аборигенами удалось установить.
– Я хочу купить пиво, – сказал он, – вот это. «Хоффмайстер», ноль семь литра, алюминиевая банка.
Продавец подозрительно глянул на незнакомца. Подозрения у продавца вызвал непривычный русский язык, обычно страждущие коротко бросали «пива» и так же коротко объясняли, какого именно пива.
– Восемьдесят пять рублей.
Незнакомец порылся в кармане, положил на стол изумрудную тысячную.
– Сколько?
– Одна упаковка.
Продавец еще раз подозрительно глянул на мужика (спецназ, что ли? Что-то бухало рядом), выставил на прилавок требуемое, отсчитал сдачу. Британец взял упаковку – местные страждущие обычно вскрывали бутылку прямо здесь, для этого и открывашка тут была на веревке прицепленная, смахнул в карман деньги.
– Э, мужик! – спросил продавец. – А че творится-то?
– Я не понимаю.
Поставив упаковку пива на плечо так, чтобы не было видно головы, британец вышел из ларька и спокойно пошел по улице, удаляясь от скопления людей в темноту. Потом свернул в сторону, когда услышал впереди полицейскую сирену. Его так никто и не остановил.

Конвертоплан «Оспри», позывной «Молот-три»

Машине, обозначенной в таблице связи как «Молот-три», повезло меньше. Пилот до последнего пытался выровнять машину – но это привело только к тому, что конвертоплан упал с креном на левый борт градусов семьдесят, первый удар принял на себя вышедший из строя двигатель, который штатной системой пожаротушения потушить так и не удалось. Более того – машина упала как раз между позициями немногих остававшихся в живых защитников комплекса и позициями штурмовой группы чеченцев – то есть как раз так, что она попадала под огонь и первых, и вторых.
Обе группы воспользовались ситуацией – обстрел прекратился пусть ненадолго – чтобы переменить позиции. У русских – ожил один из пулеметов...
Техник-сержант Бок пришел в себя, когда почувствовал, что лежит на чем-то остром, и от этого – очень некомфортно. Открыл глаза. В искореженном отсеке десантного самолета попахивало дымом, вверху, там, где, по идее, должен быть потолок – что-то искрило. Рядом лежал еще кто-то.
Он попытался встать. Голова кружилась.
– Майк. Майк, ты как...
Он попытался поднять своего напарника и понял, что уже – никак. Кевлар может спасти от многого – но не от перелома шейных позвонков. Его напарник, снайпер, который должен был выбрать всех ублюдков с гранатометами и не допустить, чтобы они тут так вот лежали – был бесповоротно мертв, его голова лежала под таким углом к телу, что вопросов не возникало...
Его глаза наткнулись на пулемет. Его пулемет, «М240Е6». Десять килограммов смерти, лента на сто патронов уже в мешке и заряжена.
Внезапно он понял, что барабанная дробь по корпусу вертолета – это не град, это пули. Пули – со всех сторон.
Черт... 
Подхватив пулемет, он пополз к пилотской кабине, переползая через искореженный металл. Пулеметчик с «Миниганом» лежал у самой пилотской кабины, глаза его были открыты.
– Цел?
– Пока... да. Что-то не то со спиной...
Разбираться было некогда.
– Лежи здесь! Понял?!
Он прополз дальше, сунулся в пилотскую кабину. Первым делом отключил электропитание – как летный техник он отлично знал, что нужно делать в первую очередь в разбившемся вертолете. Потом – попытался понять, что с летчиками.
Дикий, парализующий душу вой донесся откуда-то спереди, а потом громыхнуло.
– Аллах Акбар!!!
Аллах Акбар... Афганистан, двенадцатый год. Общее наступление... Кабул, Баграм... Минометные обстрелы и подрывы, желтое пламя напалма в горах. И крик «Аллах Акбар» – как крик неповиновения и победы. 
По пилотской кабине хлестнули пули, застонал один из летчиков. Больше ждать было нельзя – пулеметчик установил как смог свой пулемет и открыл огонь, целясь по вспышкам. Ему было наплевать, что эти, НОРДОС – те самые, кого они наняли, чтобы выполнить грязную работу, что они их и должны были забирать отсюда. Те, кто кричит «Аллах Акбар!» не могут быть друзьями Америки ни при каких обстоятельствах. Он это понял в Афганистане, а если этого не поняло командование – его проблемы. Сейчас в голове была только одна мысль – успеть выбить всю ленту в этих ублюдков до тех пор, пока выстрел из гранатомета не сожжет кабину.
Пуля снайпера ударила по остеклению, пробила его, от боли потемнело в глазах – но огонь он не прекратил. Его единственной целью сейчас было увидеть гранатометчика, хотя бы одного, и нашпиговать его свинцом. Пулемет безжизненно щелкнул металлом, выплюнув последнюю пулю – и впереди поднялся гранатометчик с ракетной установкой на плече. Его уже утягивало – в черный, глубокий омут – но сержант не закрыл глаза, хотел умереть с открытыми. Потому и увидел – как гранатометчика, а потом и все позиции чеченцев смела стальная метель, превращая все в ничто, в перемолотое ничто. Ударный вертолет «Ми-35» с позывным «ноль полсотни первый» вышел на огневую позицию и открыл огонь.

НОРДОС

Дивизионный генерал армии республики Ичкерия Шамиль Басаев вжимался в асфальт за «КамАЗом», проклиная тот день и час, когда он все это затеял.
Ползком – для мужчины и горца западло ползать, как змее, на брюхе, это харам, но тут выбирать не приходится – к нему переполз Адам, на шлеме у него был след от пули, лицо искажено яростью.
– Где Ваха?
– Ваха стал шахидом, иншалла, – сказал, как выплюнул, Адам, щека его дергалась, – вся северная группа попала под обстрел. С одного из домов работает крупняк.
– Что ты говоришь?!
– Крупняк, говорю, работает! – заорал Адам. – Накрылось все! Русисты знали, что мы придем, эти ящики, за которыми они прячутся – они не пробиваются автоматом, там цемент! И на севере есть засада, из дома работает крупняк и, кажется, снайпер.
Басаев зарычал, как обложенный со всех сторон волк.
– Где Анзор?! Где его снайперы?!
– Анзора тоже обстреливают, по квартире работает пулемет. Оба его снайпера стали шахидами, одна из винтовок потеряна. Пулемет бьет по ним, они не могут отвечать! Американцы предали нас!
Басаев ударил сородича по лицу.
– Заткнись!
В этот момент – нарастающий рокот винтов накрыл площадку.
– Сколько наших стало шахидами?!
– Человек тридцать!
– Иншалла! Сейчас американцы подавят огневые точки! Быть готовыми к атаке! Пшел на позиции, пока я не пристрелил тебя прямо тут, как собаку!
Адам знал, что амер не остановится перед тем, чтобы казнить любого из них, поэтому – пригибаясь, побежал к своим позициям. Он уже понимал, что «великий полководец», про которого чеченский народ песни слагает и детей его именем называет – элементарно облажался, вместо того чтобы концентрированным ударом проломить оборону русистов с одного направления, он решил устроить осаду и распылил силы. Но сказать это амеру он не решился и никогда не решится – тут же получишь пулю в лоб.
Американские вертосамолеты – черные, угрожающего вида – появились над объектом, открыли огонь – и чеченцы инстинктивно вжались в землю. Среди тех, кто осаждал комплекс, было мало тех, кто лично участвовал в боях в Чечне – но от старших они знали: вертолет – это смерть. Только крики и яростный мат (русский) амеров подняли их в атаку.
Но было уже поздно. На вертолете, висевшем прямо над их головами – что-то взорвалось, и они попадали на землю. Потом вертолет закружился, падая чуть ли не на них – и они бросились в разные стороны, ища спасения от падающей с неба машины.
Адам метался на позициях, стреляя в воздух.
– Назад! Назад, сыновья шакала, пристрелю!
Какой-то порядок удалось навести только тогда, когда вертолет упал, – он перекрыл линию огня немногим оставшимся в живых русистам, чеченцам удалось продвинуться метров на пятьдесят вперед, подойдя на дистанцию броска гранаты. Вообще, чеченцы считаются мастерами контактного боя – и совершенно напрасно. Тактика – да, тактика у них хороша, недаром американцы наняли их, чтобы учить своих бойцов действовать так же, как они, недаром чеченцы вместе с офицерами морской пехоты написали учебник по «боевому роению» для офицеров армии и корпуса морской пехоты США. Но как мастера контактного боя – они не могли сравниться ни с американскими морскими пехотинцами, не вылезающими из войны четырнадцатый год, ни с израильскими спецназовцами, воюющими на территориях больше семидесяти лет, ни с военными и бойцами внутренних войск России – они по сути не вылезали из больших и малых войн с семьдесят девятого, с Афганистана. Чеченцы в бою отличались жестокостью, хитростью – но в то же время и трусостью, а их амеры, за редким исключением, – шаблонной и примитивной тактикой, основанной, как обычно, на засадах. Даже пройдя американские курсы переподготовки – они немного на них приобрели.
Тем не менее – они прорвались на дистанцию гранатного броска и стали забрасывать позиции русистов гранатами с помощью примитивной пращи, они уже подготовились к броску – когда из упавшего вертолета по ним открыли пулеметный огонь. Командовал здесь Адам – и сейчас он окончательно убедился, что американцы их предали.
– Огонь по вертолету! Во имя Аллаха! – закричал он, вставая на ноги – пулеметная очередь из вертолета убила кого-то из воинов Аллаха и отбросила его тело на амера Адама. – Сожгите вертолет! Аллах с нами!
Сверху и справа донесся рокот вертолетных двигателей – и чеченцы не обратили на него внимания, они уже привыкли к тому, что вертолеты на их стороне. Поднявшись, с диким воем они бросились в атаку на русистов – и через пару секунд стальной вихрь с неба смешал с землей их всех.

* * *

Шамиль Басаев понял, что дело дрянь, когда увидел вертолет, и волчьим чутьем своим понял, что это русский вертолет, что русисты и в самом деле заманили их в ловушку. Выход был единственный – бежать. Он лежал за бронированным «КамАЗом», нужно было только сесть в кабину, повернуть руль и нажать на газ. И он спасен, русские никогда не найдут его, отсидится на хуторе у Дадаева и уйдет. Шамиль успел открыть дверь и даже ступить на подножку – но вот сесть на водительское место он уже не успел. Вертолетчик, заметив бронированный «КамАЗ», дал залп НУРСами почти в упор, одновременный разрыв ракет перевернул машину, дивизионного генерала отбросило в сторону, но уйти он не смог – перевернувшаяся, горящая машина краем бронированной кабины раздробила ему ноги, пригвоздив его к земле. Умер знаменитый террорист не сразу – но когда бойцы национальной гвардии нашли его – он был уже мертв.

Пленные

Капитан американской армии Майкл Бейкер служил в «Дельте» и готовился ко всему. В том числе – к плену. Он знал, что такое плен, каждый из дельтовцев прошел через спецлагерь, в котором проверяли «волю к сопротивлению». Но он не знал, что будет так тяжело...
На второй день, когда он был у русских – к нему в камеру пришел человек. Обожженный человек, ему как смогли сделали пластику – но все равно лицо его больше походило на маску, чем на лицо нормального, живого человека. Он представился как майор Петров, задал несколько вопросов. Естественно, что капитан Бейкер не ответил ни на один из них. Он думал, что его будут бить – но майор кивнул, как будто этого он и ожидал – и исчез.
На следующий день – майор пришел не один, с ним был солдат, и он нес довольно старую видеодвойку – телевизор и видеомагнитофон в одном корпусе. Откуда-то принесли еще два стула, на один из них поставили видеодвойку, на другой сел майор. И включил телевизор...
Перековка!
Их предупреждали, что возможно и это. Во время войны, далекой, большой войны, попавших в плен немецких пилотов не били, их допрашивали такие же пилоты, как и они сами, возили на руины городов, показывали, что они натворили. Не раз и не два было такое, что немцы, питомцы гитлеровского Рейха, люди из стали – ломались и переходили на другую сторону. То же самое было и с подводниками...
Перековка. Только выдержать...
Первые дни капитан не смотрел. Демонстративно не смотрел, он думал, что его изобьют и заставят смотреть – но майор просто крутил и крутил кассету, и комментировал ее содержание на плохом английском. То же самое было на второй день. На третий...
После кассет были допросы. Нет... даже не допросы, скорее расспросы. Над всем этим потрудился неплохой специалист психологической войны. Трудно не сломаться, когда сначала ты видишь разбомбленный город, расстрелянных из пулеметов, а потом тебя спрашивают – а есть ли дети у тебя, и что бы ты сделал – приди на твою землю чужие.
Потом капитан сломался. Потек.
Он уже НЕ МОГ не смотреть. Не мог не видеть.
Эта война была не американской. Не для американцев. Очередная маленькая и грязная, чисто европейская война, в которой люди даже не совсем понимают, за что и ради чего они проливают свою кровь. Здесь не было ни линии фронта, ни явно выраженных группировок, ни политической платформы, которую не смогли достичь силой слова и теперь пытались достичь силой оружия. Это даже сложно было назвать войной Запада Украины против Востока Украины. Едва ли не половина полицаев и эсэсовцев в восточных землях была уроженцами этих же мест. Мутный, деклассированный, люмпенизированный элемент с закрывшихся шахт и заводов, с разрушенных напрочь колхозов, годами не работающий, гонящий самогон, подворовывающий. Им сказали – можно, – и они пошли грабить и убивать, пошли угнетать собственный народ... да и какой народ у этих опустившихся бродяг, к какому народу они вообще могут принадлежать? И в то же время – с Запада и особенно с Центральной Украины – многие ушли из страны, стали беженцами, а кое-кто – взялся за оружие.
Потом начался второй этап перековки. Его четыре раза вывозили в лагеря беженцев, переодев в русскую форму, его и еще каких-то поляков. Бежать... да достаточно было крикнуть, что это пшеки – и беженцы голыми руками разорвали бы их на части. Беженцы... бараки в чистом поле, там, где раньше были фермерские поля, нищета, убогость, неустроенность – и оружие в руках. И вера. О, сколько было веры в этих людях, веры в то, что они вернутся на свою землю и станут там жить, как они хотят. Он не понимал их языка – но язык веры не требует слов. Это было страшнее, чем в Афганистане. В Афганистане можно было утешать себя тем, что они – не такие, как мы. А тут...
Потом был бой. В ту ночь он сидел в своей одиночке и не знал, что происходит наверху. То ли их пришли освобождать, то ли их пришли убивать. Потом у его камеры появился человек... это был один из тех, кто брал его в плен, тогда, в Донецке. Человек был перевязан, наспех, неумело и в руках его был автомат. Он посмотрел на пленного, потом повернулся и ушел.
Все было понятно без слов...

Аэропорт Борисполь

– Ракета пошла!
Несколько человек, столпившись у единственного экрана, на основной изображение не выводили – напряженно ждали, отсчитывая секунды.
Полыхнуло белым.
– Промах, – констатировал оператор.
Контр-адмирал Бьюсак стукнул кулаком по стенке контейнера.
– В чем дело?!
– Сэр, этот тип ракеты не предназначен для поражения подвижных воздушных целей. Танк не может двигаться со скоростью сто тридцать миль в час, а вертолет – может. Мы потратили впустую уже три ракеты.
– Пусть группа «Каппа» зачистит воздушное пространство.
– Сэр, подтверждена повышенная активность русских в секторе. «Новембер-Чарли» докладывает об активной работе средств радиолокационного наблюдения, сейчас они выдадут на экран точки работы станций.
– Засекайте изображение! Дайте карту!
Изображение Ростова снова сменилось изображением всего региона.
– Есть.
– Оценка угрозы...
С первого взгляда становилось понятно, что дело – совсем дрянь. Активен как минимум один дивизионный комплекс ПВО. С400 или С300 одной из последних модернизаций. Работали и другие комплексы, мобильные – и не меньше десятка.
– Пусть «Джаммеры» их подавят! Черт, у нас там люди!
Заместитель директора АНБ Джед Горинг понял, что дело пора брать в свои руки. Он уже просчитал, что за все ответит Бьюсак, в конце концов – операция была полностью на нем. А вот ему, для того чтобы не влипнуть в дурнопахнущую историю – следовало бы сейчас показать, что он не имеет никакого отношения к этому провалу, и более того – пытался как мог остановить безумца Бьюсака, бросающего в бой, как в топку, все новые и новые силы.
– Сэр, я рекомендую не посылать туда «Джаммеры», – сказал он громко и четко, понимая, что все пишется.
Контр-адмирал развернулся на каблуках, глаза его метали молнии.
– Что вы сказали, мистер Горинг?
Слово «мистер» он нарочно выделил, показывая тоном пренебрежение к гражданским. Но заместителя директора АНБ так было не пронять.
– Я говорю, сэр, что имеющихся у нас сил, в том числе резервных – явно недостаточно для того, чтобы подавить дивизион современной ПВО и мобильные установки. Не стоит забывать и о том, что неизвестные средства ПВО действуют в самом Ростове, а фактор внезапности утерян, русские уже пришли в себя и поднимают истребители. Мы не располагаем силами достаточными, чтобы устраивать «битву за Англию», сэр. Это не Абботабад, сэр. Конечно, командуете здесь вы, сэр. Но я настаиваю на том, чтобы мое мнение как специалиста было учтено, сэр.
– То есть вы хотите бросить сбитые самолеты на погибель? Сдать экипажи русским? – попытался хоть как-то спасти ситуацию Бьюсак.
– Сэр, то, что произошло – уже произошло, – и дальнейшая эскалация событий ни к чему хорошему не приведет, мы не только не выручим тех, кто остается там – но и понесем новые потери. Сэр, я полагаю, что приказ о посылке туда «Джаммеров» и истребителей следует согласовать с комитетом начальников штабов, сэр.
Контр-адмирал Бьюсак – если бы он мог – он бы убил этого штатского ублюдка. Но он понимал, что все его дальнейшие действия ничего не решат, только ухудшат ситуацию. Ему бы быть генералом на той, другой войне – когда против японцев просто бросали все, что есть, выскребали до донышка и побеждали. Но теперь был двадцать первый век. Не двадцатый.
У победы много отцов. Поражение – всегда сирота.

Квартира Щечко

Наверх поднялись пожарные – но делать тут им было уже нечего. Потерявший при штурме троих «двухсотыми» и одиннадцать человек «трехсотыми» капитан Берестянский, сам участвовавший в штурме, получивший еще одно ранение и контузию, сидел на ступеньках лестничного пролета и жадно курил. Такого страшного штурма он не мог припомнить даже в Чечне.
Уроды... всех бы выстроить у стенки и... 
В квартире были пэпээсники, никого другого прислать на помощь не смогли. В городе продолжались перестрелки, остаточные группы террористов, оказывая отчаянное вооруженное сопротивление, прорывались к окраинам города. Недалеко отсюда военные выставляли оцепление у совершившего жесткую посадку в городе американского конвертоплана, самих американцев уже пленили и куда-то увезли. По тревоге подняли части Национальной гвардии, бронетранспортеры и бронемашины занимали позиции в ключевых точках города. У всех, кто был в курсе происходящего в городе, было четкое ощущение того, что начинается большая война.
– Товарищ капитан! – позвали его из квартиры. До этого там раздавалась какая-то возня.
Тяжело поднявшись, капитан затоптал бычок и направился в квартиру...
– Товарищ капитан, мы тут нашли кое-кого.
Пэпээсники нашли живого чеченца – когда ОМОН прорвался в квартиру, он, видимо, поняв, что дело плохо – забился в ванную и спрятался под трупами убитых ими людей. Только сейчас, обыскивая квартиру, пэпээсники нашли его и вытащили на кухню. Сейчас дух лежал на полу, на животе, один из полицейских поставил ему ногу на спину, чтобы не сбежал.
Капитан слишком устал и слишком сильно у него все болело, чтобы чему-то удивляться.
– Шмонали? Он же подорваться может.
– Шмонали. Вон!
На столе, среди всего – лежал срезанный матерчатый пояс с проводами.
– Кишка тонка шахидом-то стать.
Капитан кивнул неизвестно чему – и вышел из комнаты, посмотреть на то, что делается в квартире.
Перевернутая посуда, раздавленные сапогами куски рыбы на полу, разбитые, перевернутые тарелки, окурки, тяжелый запах горелого. Бычки, набитые вручную афганской коноплей... 
Здесь духи жрали. 
Детская комнатка со сбитой дверью, изгаженная следами от сапог – и мертвая шестилетняя девочка на полу. Раздавленная, обесчещенная, использованная и отброшенная в сторону, как листок бумаги, которым подтерлись в туалете. 
Здесь духи развлекались. 
Кровь в прихожей... крови столько, что она покрыла чуть ли не половину линолеума, который был застелен в прихожей. Жуткий запах крови и следы, рубчатые отпечатки грязных ботинок в этой жуткой бордовой луже. 
Кровь на кухне, кровь на столе, кровь в ванной. В ванной... 
Здесь духи убивали. 
Россыпь гильз, сизый муар порохового дыма, исклеванные пулями стены, выломанные куски – тяжелая снайперская винтовка. Выбитые стекла, следы от пуль повсюду. Разбитая пулями мебель, расколотое зеркало. 
Здесь духи подыхали. 
– Товарищ капитан! А с этим-то что делать?
Капитан ОМОНа, который только что вышел из детской в прихожую – кивнул на дверь детской...
– Ты там был? Иди, глянь. И скажи – что за такое полагается.
Когда капитан выходил из взятой штурмом квартиры – за спиной истошно, тоненько, по-заячьи закричали. Полицейские из службы ППС потащили Анзора на балкон...

* * *

Денис Щечко и в самом деле в тот вечер был у Ани... точнее, не у Ани, у одного приятеля, у которого уехали родители и у которого была на пару часов свободная комната. Молодость... она молодость и есть.
Он уже оделся – когда понял, что что-то не то. Какие-то звуки... господи, это же звуки стрельбы. Он никогда не слышал настоящих звуков стрельбы, никогда не слышал, как стреляют, и не держал в руках оружия – но играть в игры – играл и сразу вспомнил, что означают эти звуки. Подойдя к окну, он откинул штору – и увидел, как красная нить трассеров разрезает потемневшее уже небо.
– Что там?
– Стреляют...
– Что?!
– Я домой должен пойти! Миша! Миша!!!
Денис пробежал в другую комнату – Миша, его приятель, сидел там за компьютером и слушал тяжелый рок. Денис сорвал с него наушники.
– Че за дела, братан...
– На улице стреляют! Мне домой надо!
Миша был человеком сугубо аполитичным: стреляют, не стреляют – какая разница. Он достал новый альбом какой-то британской группы одним из первых в Ростове – и его больше ничего не волновало.
– Ну так вали... Меня не обламывай, щас самое мясо будет...
Это точно... 
– Аньку можешь у себя на ночь оставить? Ей домой по улице опасно, а проводить я ее не могу.
– Да с удовольствием...
Денис сунул под нос другу кулак.
– Во!
Ответить Мишка ничего не успел – вошла Анька, уже одетая.
– Мне домой надо, мать убьет...
– Давай позвоним...
Денис прошел в прихожую, набрал номер своей квартиры – ответа не было. Затем попробовал по сотовому... мать... отец... Ни один абонент не был доступен.
– Дай я, – Анька отняла трубку, набрала номер. – Да, мам, это я. Я с Денисом, мы на дискотеке. Нет, мы на Левбердоне. А что? Нет, не знаю... Ну мам, я пока не могу. Звоню, чтобы тебя предупредить. Все, пока. Я, как только освобожусь – приеду. Все, все – пока...
Пока Анька врала матери – Денис успел натянуть ботинки.
– Я с тобой.
– Куда – со мной?! На улице стреляют! Сиди здесь, завтра утром дойдешь до дома посветлу.
– Я пойду с тобой!
– И не думай! – Денис выскочил за дверь.
На улице – как электричество в воздухе разлито, чувствуется, что происходит что-то совсем неладное. Ночью такой крупный город, как Ростов, тоже живет: дискотеки, клубы, прогулки по Дону на теплоходах. Сейчас – полупустые улицы, по ним проносятся на полной скорости машины. Людей тоже мало, многие окна не горят, и стрельба... стрельба.
Денис плохо знал, как вести себя в таких случаях, его никто не учил – но все-таки жизнь в прифронтовом городе, рассказы сверстников с Украины и собственный опыт «ходилок-стрелялок» кое-что ему подсказали. Избегать улиц, идти дворами. Избегать светлых мест, прижиматься к стенам – вот это, последнее, кстати, было неправильно, все рикошеты – твои. Перед тем как перейти из двора во двор – остановиться и посмотреть, что происходит.
Шум моторов заставил его отпрыгнуть к деревьям – он едва успел укрыться. Мимо, на большой скорости, внутридворовой дорогой прошли два автобуса «ПАЗ» с наглухо зашторенными окнами. Они шли туда же, куда шел Денис, – в сторону их дома и в ту сторону, где стреляли.
Денис ждал минут пять, прежде чем решиться идти дальше. Перебегая улицу – даже не улицу, а переулок – он услышал знакомое «Подожди!».
Анька... так ее.
Это и в самом деле была Анька. В джинсах и дурацкой белой блузке, которая в темноте так и светится. Денис схватил ее за руку, увлек в темноту.
– Ты какого... на улицу вышла? А?
Анька сморщила нос.
– Мне страшно... – просто сказала она.
– Еще бы, тут же стреляют. Потащилась...
– Мне за тебя страшно. Я ведь тебя...
И она заплакала.
Объяснения влюбленных прервала длинная автоматная очередь. По звуку Денис понял, что стреляют уже так близко, что могут попасть и в него, и в Аньку. Моментально оглядевшись, он увидел во дворе одинокий низенький гараж, такие разрешали строить инвалидам для своих машин-инвалидок. Он примыкал одной стороной к забору детского сада, там были деревья и темно.
– Туда!
Он затащил Аньку в темноту, узкое, темное пространство, пропахшее мочой, дерьмом, еще чем-то. Под ногами звякали осколки стекла. Не успев перевести дух, Денис понял, что тут, за гаражом, еще кто-то есть.
– Кто тут?! – настороженно и резко спросил он.
Внизу что-то зашевелилось.
– Я это... – исчерпывающе ответил пропитой голос. – Чо надо, пацан?
– Ничо. Постоять просто.
– Ну и стой...
Бомж, устроившийся на ночлег, помолчал и как-то буднично, спокойно добавил:
– Война, кажись, начинается...

* * *

Стрельба прекратилась, потом вспыхнула вновь, с удвоенной силой. Потом опять прекратилась. Они уже хотели выйти, как вдруг Денис услышал звук вертолетных двигателей и толкнул Аньку обратно в темноту. Вертолеты – он не мог точно понять, но казалось, что их было несколько – прошли совсем низко над домами, ушли на север, там снова вспыхнула стрельба... какой-то звук, негромкий, похожий на жужжание бормашины. Они так стояли, пока все окончательно не стихло, и только тогда вышли.
И в самом деле – кажись, война...
Даже четырнадцатилетний Денис понимал, что в государстве неладно, и во всем мире неладно, происходит что-то непонятное и очень, очень неладное. Потом он будет вспоминать все это, именно этот момент – тот самый, когда он понял, что началась война, и что она уже коснулась его – его, Аньки, Михи – всех, от нее уже никуда не деться.
Начиналась война...
На улицах были машины – полицейские, «Скорые», передвигались группами какие-то люди, кто-то с оружием – но они все же добрались до дома, он считался элитным и стоял чуть на отшибе. Увидев, что творится на шестнадцатом этаже – Денис бросил Аньку, метнулся к подъезду, где путь ему преградил полицейский.
– Куда! Нельзя!
– Пустите, я... Пустите!
Сильная рука придержала его за плечо – это был мужик, выходящий из подъезда, большой и сильный. Очень большой и очень сильный. От мужика страшно пахло порохом и кровью.
– Ты кто такой, пацан?
– Я Денис! Денис Щечко, я здесь живу, пустите!
– Квартира какая?
– Семьдесят девятая, пустите!
– Пустите его! – подключилась и Анька, ударив полицейского изо всех своих девчачьих сил и попав по бронежилету.
– Пошли, – сказал омоновец тяжело и устало, – нечего тебе там делать. Пошли...
Денис как-то сразу обмяк, позволил довести себя до штабного автобуса, стоящего рядом с бронемашиной ОМОНа, им помогли подняться внутрь, там уже сидели омоновцы, которые были ранены не так тяжело, чтобы их отправлять в больницу.
Один из них протянул командиру стакан.
– Выпей, батя. Мы уже помянули.
Капитан опрокинул стакан, но взгляд его остался трезвым. Больным. И страшным.
– Пацану вон налейте. Ему тоже надо.
Пацану налили, Денис, сжавшийся от ужаса, хлебнул, закашлялся. Рядом молча дрожала Анька....
– Где... мама?
– У тебя родные есть кто? – спросил капитан Берестянский.
Денис не мог ничего ответить, он начинал проваливаться в шок, в жуткое состояние внутреннего небытия.
– Нет у него никого, – тихо сказала Анька.
Кто-то из омоновцев кашлянул.
– Как зовут его?
– Денис. Денис Щечко...
– Михалыч, заводи шарманку, – решил капитан, – двигаем в казармы, нечего тут делать. Вас – отвезем в казармы, поспите там, нельзя вам домой. Койка найдется, завтра с утра решим, что делать, на свежую-то голову.
Капитан помолчал и с болью выдавил из себя:
– Койка найдется. Нынче много коек освободилось...

* * *

Денис Щечко на какое-то время так и остался в казармах ОМОНа (правильно ОПОНа, да какая разница), тем более что его никто оттуда не гнал. Приехал следователь, Денис дал показания какие смог. Потом следак уехал, сказал, когда надо будет заехать за справкой, чтобы открывать наследство, и когда освободят квартиру – но Денис открыть наследство не успел.
Потому что и в самом деле началась война.

* * *

Капитан ОМОНа, командовавший штурмом квартиры Щечко, и Денис Щечко, единственный из выживших, снова встретятся нескоро, очень нескоро. Встретятся они через восемь лет, при штурме Оша. Капитан Берестянский к тому времени будет уже генерал-майором (на войне продвижение по службе быстрое, для тех, кто остается в живых) Берестянским, командующим штурмовой бригадой. Денис Щечко в двадцать два года будет командиром истребительного батальона, за его голову исламские экстремисты положат крупную награду. Но за свою семью, вырезанную до последнего человека чеченцами – он к тому времени уже рассчитается. Сполна.

27 июля 2015 года
Ростовская область, хутор

– Аллах Акбар!
Дадаев Иса Салманович откатился от стенки, прижимая к себе тело пулемета – и вовремя. Пуля тяжелой снайперской винтовки проломила кирпичную стену в два кирпича и ударила на излете в соседнюю. У русистов был бронетранспортер, но они почему-то пока не стреляли из него. Зато били снайперы, двоих они уже поймали.
К хутору ползком, под прикрытием огня снайперов, продвигались вооруженные казаки и группа захвата, состоящая из бывших и действующих сотрудников правоохранительных органов, входящих в Союз ветеранов. Огонь подствольников держал их на каком-то расстоянии – но они уже прошли до ирригационной канавы и залегли там.
Уходя, Басаев оставил здесь четырех человек, сказав, что они уйдут позже в Ичкерию или Дагестан, а пока они должны быть здесь, потому что здесь запасная площадка. Иса так и не понял, для чего именно – но переспрашивать не стал. Но Басаев и его люди больше не пришли – а вместо этого пришли русисты на БТР и осадили их. Окружили со всех сторон, как волков.
И Аллах Акбар – тут хоть кричи, хоть не кричи – не поможет.
Извиваясь, как змея, Дадаев дополз до входа в подвал, провалился туда. И дом, и подвал он строил в расчете на осаду, поэтому стены были где в два, где в три кирпича и забор тоже толстый был. Был укрепленный подвал из бетонных плит с подпорками и был еще второй уровень подвала, сделанный из больших толстых труб, как это было в Карамахи, – такой подвал не рухнет даже от прямого попадания авиабомбы. Проблема была в том, что все это было рассчитано человек на сорок-пятьдесят, а их было всего девять человек – он сам, сын, четверо басаевцев и трое его работников, которые прошли подготовку у Хаттаба и готовились к диверсиям на железной дороге. А вместо этого – их обложили здесь, как волков.
В подвале было темно, пыльно. Свет отрубили сразу же, по телефону тоже никому не дозвониться, и вообще шансов мало – но Иса хотел знать. Ради этого он и ушел сюда, в подвал, с позиции, пока русисты не начали штурмовать.
Луч мощного аккумуляторного фонаря высветил сидящую на бетонном полу Малику. Рука у нее была прикована наручником к цепи.
– Скажи мне, – сказал по-чеченски Иса, – кому ты звонила? Это из-за тебя русисты обложили нас, как волков?
Малика подняла голову и взглянула на мужа. Иса едва не выронил фонарь – ни одна чеченская женщина не позволяла себе так смотреть на мужа, на хозяина, с такой лютой ненавистью в глазах. Если бы взглядом можно было сжечь – от Исы осталась бы кучка пепла, не более.
– Ты баран, Иса, – медленно выговаривая каждое слово, сказала Малика, – глупый, как баран. Ты баран и сын барана!
– Да ты что, женщина! Ты знаешь, что я могу с тобой сделать за такие слова?
Малика рассмеялась – в таком свете она была похожа на старую ведьму. Старую и очень сильную ведьму.
– Ты не сделаешь мне хуже, чем ты уже сделал. Как я могла позвонить, если я сижу здесь на цепи? Если бы я позвонила – они были бы здесь уже давно. Это твои дружки навели русистов, которые пришли, чтобы убить нас в расплату. Ты расплатился с русистами моим сыном. Тебе мало крови, ты продолжаешь ее лить.
– Это ты позвонила...
– Нет. Я не успела. Но я хотела позвонить. Позвонить, когда Арсена не было дома, чтобы убили только меня, тебя и твоих гостей. Но Аллах за что-то покарал меня, и теперь я вижу, как ты хочешь расплатиться моим сыном с русистами...
– Арсен – мужчина. Он взял оружие, когда напали на его дом.
– Он мужчина. А ты – нет. Когда к тебе пришли в дом враги – ты пустил их в дом, а меня, мать твоих детей, – посадил на цепь.
– Они идут по пути джихада. И я – тоже.
– Джихад... кому нужен этот джихад? Посмотри по сторонам, посмотри на себя. Чего тебе не хватало в жизни? Ради чего ты опять взял в руки автомат? Что тебе плохого сделали люди, которых ты хочешь убить, – купили твое молоко?
– Они русисты!
– Они люди. А ты – нет. Убей меня, чтобы я не видела, как убьют моего сына.
Иса так и хотел сделать. Но тут он краем уха услышал, как русисты закричали в мегафон такое, отчего похолодело в душе.

* * *

– Товарищ полковник! Штурмовая группа вышла на рубеж атаки и залегла, дальше – триста метров по голому полю, будут потери. Террористы продолжают оказывать сопротивление, видимо, активно перемещаются. У них еще как минимум один «ПК».
– Снайперы?
– Докладывают – три точных попадания.
Полковник протер глаза. В связи с последними событиями – он не спал уже третьи сутки, держался на синдокарбе и феномине. Долго так нельзя – в конце концов, не мальчик, а что то, что другое – на сердце действует самым скверным образом.
– Сколько у них еще осталось?
– От пяти до семи активных бойцов.
– Амер?
– Скорее всего, еще жив.
Да... голова, как чумная... несколько часов, и все – надо лечь и поспать. Хоть как, хоть в десанте бронетранспортера – иначе хоронить будут. Под залп караула... 
– Мегафон.
– Мегафон полковнику! – крикнул кто-то.
Принесли мегафон, полковник осмотрел его, повесил на ремень – у этой модели микрофон был выносным.
– Снайперам – готовность. Сейчас этот амер вылезет на свет божий. По проявившимся преступникам – огонь на поражение. Я начну через минуту.
– Есть! Снайперам – готовность, держать сектора!

* * *

– Эй, Дадаев! – громыхнуло над полем в мегафон. – Помнишь меня?
Иса Салманович, только что выбравшийся из подвала, вздрогнул – голос был чеченский, и он назвал его фамилию, которую не все могли знать. Голос был точно чеченский, хоть и говорил по-русски – не спутаешь.
– Что же ты прячешься под землей, Дадаев? Надеешься, что тебя засыплет, и я тебя не найду?! Ошибаешься! Я тебя из-под земли достану за то, что ты сделал!
Голос был смутно знакомым, это был голос из прошлого, из далекого прошлого, из залитого кровью Центороя и разрушенного боями Грозного...
– Кто ты?! – заорал изо всех сил Иса Салманович, подползая к полуразрушенной кирпичной стенке забора.
– Ты не узнал меня?! Это я, Дауд Казиханов! Я пришел рассчитаться с тобой за то, что ты сделал! Выходи, если ты мужчина! Выходи и посчитаемся!
Фатима... 
Иса Салманович вскочил и бросился вперед, в чистое поле, простреливаемое русистами – его никто не успел остановить. Изрыгая вперемежку русские и чеченские проклятья, он бежал вперед, поливая ненавистных русистов огнем из пулемета и желая только одного – добежать, вцепиться в глотку Казиханова, своего давнего врага – и потом пусть убивают. Он так и умрет – со вкусом крови своего врага на губах.
Пробежать ему дали всего несколько шагов. Сразу трое снайперов взяли его на прицел и выстрелили почти одновременно. Иса Салманович упал, кувыркнувшись, как подстреленный заяц, не успев свершить свою месть.

* * *

Полковник Национальной гвардии России Александр Владимирович Кузанцев, который и командовал операцией по взятию логова чеченских террористов, опустил мегафон, сплюнул на землю.
– Есть попадание, товарищ полковник, – доложил снайпер, примостившийся рядом и оперший цевье тяжелой снайперской винтовки «АВСК» на броню БТР, – противник уничтожен.
Кузанцев сплюнул на землю.
– Как вы так, товарищ полковник, – спросил один из казаков, старший среди них, по фамилии Федотов, – я думал, вы шутите. Это же их амер.
– Точно. Амер и есть. Теперь проще будет.
– А этот... Казиханов. Он кто?
– Кровник его. Вместе в Грозном стояли, в девяносто шестом, в здании республиканского МВД. Насмерть. Он мне все тогда и рассказал.
– Жив? Казиханов, я имею в виду?
– Нет. Умер у меня на руках. До конца стоял с нами, по-честному. Надеюсь, ему теперь спокойнее там  будет. Нехорошо, когда твой кровник жив, а ты – нет.
По броне БТР, за которым укрывались офицеры – защелкали пули. Бабахнул с башни КПВТ, в стрелковой цепи зашлись пулеметы казаков и гвардейцев.
– Товарищ полковник, не унимаются. Кажись – труп хотят вытащить.
– Упорные, гады... – полковник снова поднес ко рту мегафон. – Внимание чеченским бандитам, окопавшимся на хуторе! Вы окружены, сопротивление бесполезно! Нас больше в десять раз! Кто сдастся – гарантируем справедливый суд! Десять минут вам на то, чтобы принять решение! После этого – будет отдан приказ пленных не брать! Время пошло!

* * *

Арсен Дадаев, слыша ненавистный металлический голос, злобно вещающий – как голос Даджала, нечистого, – на мгновение появился в окне, плюнул автоматной очередью в сторону зеленого жука, стоящего больше чем в километре от их дома, в сторону ненавистных русистов, убивших только что отца, – и моментально упал на землю. Вовремя! – снайперская пуля ударила в окно, пропела там, где он только что был, ударила в стену, выломав из нее кусок штукатурки вместе с обоями, едва не пробив ее насквозь.
– Шайтан вах кале...
Все окна – под прицелом. Русисты выставили снайперов, торопиться им некуда – они ждут, чтобы кто-то подставился, чтобы убить его с километрового расстояния, не дав даже шанса на защиту. Удаленность и уединенность хутора – теперь играли против остающихся в живых волков, потому что бежать было неуда. Поле – и дорога, до ближайшего перелеска не один километр, все простреливается снайперами. Остается только ждать ночи... и бежать; Арсен знал потайной ход отца, который он проложил до ирригационной канавы. Там сейчас русисты, но... можно проскочить. Если Аллах не оставит их своей милостью – проскочат. 
– Сдавайтесь! Группа в Ростове уничтожена, ни одного человека не осталось в живых! Вы проиграли! Вам никто не поможет!
Шамиля убили. Но может – русисты врут? Ведь один раз тоже сказали, что убили – но он же жив? Русисты свиньи, они не могут не врать. 
Так ни до чего и не додумавшись, Арсен выполз в коридор – там был Ваха, раненный, но автомат не потерял. Кровь проступала бурым на запыленном камуфляже.
– Ну?
– Не вытащить, Арсен! Зию убили! Меня ранили! Там снайперы... не меньше десятка. Бьют на любое движение. У одного винтовка – стены прошибает.
Арсен поднял голову – не к небу, неба не было – к потолку. Глухо, с горловым клокотанием зарычал, как обложенный со всех сторон флажками матерый волк.
– Сдаваться надо, Арсен! Не прорваться! Нас уже четверо осталось.
– Держи сектор!
Ползком – все простреливалось, снайперы били со всех сторон – он сполз вниз по лестнице, которую отец сделал, как в «лучших домах», с естественным освещением из наборного витража, который теперь был разбит вдребезги пулями. Прополз по полу с мебелью, перевернутой, чтобы были баррикады и удерживались пули, свалился в подвал – и только там смог встать на ноги, как подобает мужчине. Проклятые, подлые русисты... они даже тем, как воюют, унижают горцев... мужчина не должен воевать лежа на животе, в постоянном страхе. Если бы эти были мужчины – они бы отложили винтовки и встретились с чеченцами в поле, в бою...
Фонарь, который выронил отец – еще работал, Арсен поднял его, посветил на мать.
– За что отец посадил тебя на цепь?
– Он тебе не отец... – ответила Малика. – Я твоя мать, а он тебе не отец.
– Он мне отец! – ощетинился Арсен. – Он научил меня, как быть мужчиной!
– Он отнял тебя у меня. Убийцы отняли у меня мужа, а Иса отнял у меня сына. Он бросил тебя в бой, где нет чести. Есть только смерть...
Арсен помолчал, не зная, что сказать.
– Это ты позвала русистов? – спросил он.
– Не успела... – Малика откинулась на стену подвала. – Хотела, но не успела.
Арсен достал оставшийся от отца пистолет, прицелился – и дважды выстрелил. Гулко звякнула перебитая в звене цепь.
– Вставай. Я крикну русистам, пусть они не стреляют, пока ты идешь к ним. Если ты хочешь к русистам – уходи. И знай – ты мне больше не мать...

* * *

– Эй, русисты! Мы хотим выпустить женщину! Мы хотим выпустить женщину, не стреляйте! Пусть женщина выйдет, а потом убивайте нас, если надо!
Арсен, лежащий у дверного проема, выставил в него какую-то белую тряпку, примотанную к стволу автомата, помахал ею. Русисты в ответ не стали стрелять.
– Иди! – сказал он матери, стоящей рядом, дальше, у окна, прикрывая его, лежал Мамед, у него была «Сайга» и тоже автомат – готовились к штурму дома русистами и бою в самом доме. Спецназ почему-то не хотел продвигаться вперед, может быть, ждали темноты, может – просто боялись.
– Пойдем со мной, сын, – сказала Малика, – тебе здесь нечего делать. Кто-то должен прекратить лить кровь. У меня нет платка, русские не посмотрят на то, как я его брошу, потому что они не знают наших обычаев – но ты-то чеченец. Заклинаю Аллахом – прекрати все это. Ты же никого не убивал.
– Уходи. Иначе я забуду, что ты моя мать. Уходи...
Ничего не отвечая, Малика шагнула в дверной проем, спотыкаясь, пошла по двору под прицелом нескольких снайперов. И с той и с другой стороны – не стреляли.

* * *

– Стоять! – громыхнуло над полем.
Малика продолжала идти по полю, как слепая.
Бичом хлопнул снайперский выстрел от бронетранспортера, пуля вздыбила фонтан прямо под ногами идущей женщины. Она остановилась.
– Снимите платье и повернитесь кругом!
На самом деле – в требовании полковника Кузанцева не было ничего необычного, он приказал это не для того, чтобы унизить женщину требованием снять одежду. Он не испытывал никакого удовольствия от унижения других людей и этим отличался от трусливых и злобных именно от трусости террористов. Все дело было в том, что полковник долго служил на Кавказе и знал, на что способны чеченские боевики. Надеть на женщину пояс шахида и отправить ее вперед, чтобы подготовить дыру в обороне для прорыва, или просто чтобы забрать с собой хоть несколько осаждающих – да запросто. В Чечне имеет стоимость только жизнь мужчины, жизнь женщины или ребенка не стоит ничего, и ими запросто можно пожертвовать. Приказав женщине снять платье и повернуться, полковник просто хотел убедиться, что на ней не надет пояс шахида.

* * *

– Э, Арсен! Этот кяффир хочет, чтобы твоя мать разделась!
Арсен развернулся – и залепил Мамеду со всей силы в лицо, вымещая всю свою злость. Мамед хлюпнул разбитым носом, потекла кровь.
– Пшел на позицию! Убью!
Он знал, как делать – научил отец. Просто зеркальце заднего вида, отломанное с машины – и все видно, а сам ты прячешься за стеной. Отец многому научил...

* * *

– Снимите платье и повернитесь кругом! Белье можете не снимать! Потом можете идти дальше! Быстро!
Малика не совсем понимала, зачем это. Но она знала, что должна дойти до командира и попросить за Арсена. Сказать, что там только пацаны и никого больше, что взрослых боевиков уже всех убили. Может быть, она скажет через этот мегафон сыну, чтобы он сдался, – и он одумается и сдастся; в конце концов, Арсен никого не убивал, значит, дадут немного. Может быть, русский командир проявит сострадание к матери, к матери, у которой под пулями сын – наверное, и у него есть сын, и у других офицеров тоже есть сыновья, и если она расскажет про свою беду, а Арсен прекратит стрелять и сдастся – все можно будет решить без крови. Если для этого надо, чтобы она сняла платье – она его снимет, может, русские тогда не станут стрелять...

* * *

– А чо это полкан-то? На фига ему надо, чтобы баба разделась?
Задавший этот вопрос молодой казак, лежавший в стрелковой цепи у пулемета в грязной канаве вот уже четвертый час, немедленно получил подзатыльник от более опытного пулеметчика.
– Много понимаешь. Эта баба – она только с виду мирная, нет там мирных. У нее, может, под платьем – килограмм пластида с гвоздями! Вот полкан и хочет глянуть, перед тем как к нам подпускать. Держи свой сектор на прицеле, если она подорвется – чехи пойдут на прорыв.

* * *

Арсен – закусил губу до крови, когда увидел, как мать расстегивает на себе платье. Потом – тоненько, как молодой волчонок, взвыл, не в силах больше лежать и смотреть на это, перещелкнул предохранитель на автоматический огонь – и саданул очередью матери в спину, чтобы не допустить позора, выкрикивая самые страшные проклятья, какие только знал. Отец много рассказывал ему про джихад, он жаждал джихада, мечтал о джихаде и о себе в джихаде – и получил его, получил свой джихад. Сполна.

* * *

Пули визгнули по броне, все пригнулись – и в этот момент совсем рядом от стоящего в оцеплении бронированного «УАЗа» громко бухнула «СВ 338М1», находившаяся в руках опытного снайпера Национальной гвардии. Тяжелой пуле потребовалось всего три десятых секунды, чтобы долететь до места, где скрывался стрелок. Пуля попала Арсену в голову – и его отбросило от дверного проема на пол.
– Готово! Цель поражена, – доложил снайпер.
– Первый, наблюдаю женщину, лежит без движения. Они расстреляли ее. В спину.
Кузанцев покачал головой.
– Вызывайте вертолеты. Мы слишком долго здесь возимся. С ними – не договориться.

Саргорд Арад Бешехти
Иран, здание центрального командования Корпуса Стражей Исламской Революции
11 мая 2015 года
Гнев Аллаха

Аль-Магриб 
Намаз Магриб (выполняемый сразу после захода солнца). Этот намаз является символом смерти. А время последних проблесков света до полного их исчезновения и наступления темноты (время между намазами магриб и иша (ночным намазом) – символизирует то, что обычно человека будут помнить лишь короткое время после его смерти. И потом забудут. 

* * *

Ашхаду алля иляха илляллах ва ашхаду анна Мухаммада-р-расулюллах.
Я свидетельствую, что поистине нет никакого божества, которому следует поклоняться и который достоин поклонения, кроме одного единого Бога – Аллаха, я также свидетельствую, что поистине Мухаммад (мир ему и благословение Аллаха) – Посланник Аллаха.
А’узу билляхи мина-щ-щайтани-р-раджим.
Я ищу защиты у Аллаха от проклятого сатаны, лишенного Его милости.
Да пребудут все павшие в бою по правую руку от Аллаха, да воздастся им, да пребудут они в высшем обществе.

* * *

О своей шахаде саргорд Арад Бешехти не смел и мечтать. Он не смел воззвать к Аллаху и милостиво попросить у него снисхождения и позволения стать шахидом, чтобы приблизиться к нему, чтобы получить воздаяние, чтобы учуять хоть запах рая. Он был недостоин даже запаха рая, не то что пребывать в нем вместе с павшими.
Все было кончено. Игра – проиграна. Ненавистные жиды уничтожили все, над чем он трудился, убили его людей, надругались над его страной. Все то, над чем его народ кропотливо трудился два десятилетия – оказалось повергнуто в прах за два часа, его страна стала беззащитной, его народ был унижен, и он сам – навсегда лишился чести. Только запрет (хукм) самоубийства, содержащийся в Коране, удерживал его от того, чтобы свершить суд над самим собой, окончательно разгневав Аллаха. Но мысли такие – приходили к нему в голову все чаще и чаще, и даже дополнительные ракаты, которые он читал во время каждого намаза, не приносили покоя его израненной душе.
Его тело, которое он ненавидел и проклинал за его слабость – залечило раны. Его душе – не было суждено возродиться уже никогда.
Саргорд Арад Бешехти только расстелил молитвенный коврик в углу своей похожей на тюремную камеру палаты, собираясь свершить намаз аль-магриб, четвертый из пяти, предписанных правоверным за день – как вдруг он почувствовал, что за ним кто-то наблюдает.
Он повернулся – и увидел, что в двери, вместо дверного полотна завешенной белыми струящимися лентами-жалюзи, стоит человек, посещения которого он был недостоин.
– Ты позволишь совершить намаз с тобой, Арад Бешехти? – спросил саргорда Марджда-э-таклид Курбан Рахани, самый молодой на сегодняшний день богослов, имеющий право на этот высочайший титул.
– О муаллим, я недостоин не только совершать намаз рядом с вами, я недостоин единого вашего взгляда!
Великий Аятолла нахмурился.
– Не воздавай мне того, что положено воздавать одному лишь Всевышнему. Я такой же правоверный, как и ты, все мы равны перед ним, и разве ты позволишь свершиться тому, что правоверному рядом с тобой не удастся в положенное время вознести свою мольбу о прощении Всевышнему?
– О муаллим, я недостоин решать! Я недостоин даже жить!
– Не принимай решения из тех, что решает один лишь Всевышний, и если он сохранил твою жизнь, значит, Он так решил, и вправе ли мы идти против воли его?
Великий Аятолла шагнул вперед, с саджадой в руке...

* * *

9:13. Неужели вы, о верующие, не будете сражаться против неверных, часто нарушающих свои клятвы и договоры? Ведь до этого они задумали изгнать пророка из Мекки и убить его. Они же первыми начали совершать злодеяния против вас. Неужели вы их боитесь? Не бойтесь их! Аллах единственный, кто достоин, чтобы Его боялись, если вы искренне уверовали в Него. 
9:14. Сражайтесь, о вы, верующие, с неверными! Аллах накажет их и вашими руками посрамит их, послав вам победу над ними. Их поражением и возвышением чести и достоинства ислама Аллах исцелит сердца верующих от скрытой и явной боли, которую они испытывали, подвергаясь обидам и оскорблению со стороны неверующих. 
9:15. Аллах обрадует победой сердца тех, кто уверовал, после тревог и страха, которые они испытывали, и удалит из их сердец гнев, и примет покаяние от тех из Своих рабов, от которых Он пожелает. Аллах сведущ, знает все дела Своих рабов и мудрый в Своих наставлениях. 
9:16. Не думайте, о вы, верующие, что Аллах Всевышний оставит вас, не испытав вашего усердия в сражении за Него. Он испытывает вас, чтобы распознать тех из вас, которые сражаются искренне и усердно и не берут себе других покровителей и друзей, кроме Аллаха, Его пророка и верующих. Аллах всеведущ, знает все ваши деяния и воздаст вам за них! 

* * *

Для вечернего намаза Великий Аятолла выбрал суру «Ат-тауба», покаяние, данную Пророку (с.а.с.) в девятом году хиджры, в Мекке. Оба они, и Великий Аятолла, и великий грешник, читали слова суры по памяти, вторя друг другу и подтверждая великую значимость сказанного. В больничной палате было темно, и только тени, еще не сгустившиеся до сумеречного мрака, напоминали об умершем сегодня солнце...
Аллааххумма салли аляя Мухаммадин. Ва аляя али Мухаммад. Кяма салляйта аляя Ибрахиима. Ва аляя али Ибрахиим. Ва Баарик аляя Мухаммадин. Ва аляя али Мухаммад. Кямаа Баракта аляя Ибрахиима. Ва аляя али Ибрахима. Иннакя Хамиидун Маджиид. 
Хасбу-на-Ллаху ва ниґма-ль-Вакилю! 
В маленькой, темной комнатке, в которой была только кровать, наступила тишина.
Великий Аятолла неожиданно легко поднялся, скатал коврик.
– Позволь, я включу свет. Сведущие люди сказали мне, что ты караешь сам себя, накладывая наказания. Это плохо.
– Но, муаллим, я потерпел поражение, и по моей вине погибли люди!
Щелкнул выключатель – и чрезмерно яркий, режущий глаза свет залил комнату.
– Вспомни историю Хунейна. Когда они вышли на битву с неверными, один из мусульман сказал: «Сегодня мы не потерпим поражения из-за малочисленности». Тогда их было 12 тысяч! Аллах нанес им поражение из-за их восхищения своим большим количеством и того, что они забыли, что победа только от Аллаха, пресвят Он! Потому что так поступают неверные! И когда у мусульман появились качества неверных, они оказали свое воздействие, вызвав страх, за которым последовало бегство. Всевышний сказал: «Аллах одарил вас победой во многих местах и в день Хунейна, когда вы радовались своей многочисленности, которая ничем вам не помогла. Земля стала тесной для вас, несмотря на ее просторы, и вы повернули вспять».
Посмотри на нас! Посмотри на то, как мы жили! Мы делали много железа, но мы убили Аллаха в своих сердцах! У нас было много танков, были самолеты, были пушки, было даже неугасимое пламя, которое мы создали своими руками! У нас было много воинов, – воинов, которые до этого выстояли в боях с неверными. Но когда настал час решающей битвы – помнили ли мы об Аллахе? Помнили ли мы о том, что наша победа – только в его руках?! Когда ты пришел и увидел – что ты сделал?
Саргорд помнил, что он сделал. Когда он пришел и увидел – он расстрелял пьяницу, а потом начал телефонировать в Тегеран, требуя новой техники и дополнительных солдат для защиты объекта, ему были нужны скоростные мотоциклы, зенитные установки, опытные солдаты. Вот и все, что он стал делать.
– Да, я утратил веру в Аллаха, муаллим, – выдавил из себя саргорд Бешехти, – и Аллах покарал меня за это.
– Встань! – властно проговорил Великий Аятолла.
Саргорд неуклюже поднялся, он так и не вставал с колен, хотя намаз был давно завершен.
– Как ты можешь говорить о своей вине, когда виноваты мы все, и степень нашей вины такова, что когда в день Страшного суда мы пойдем по наведенному над пропастью мосту, шириной в лезвие меча, никому из нас не удержаться? Ты воин, и ты сражался с неверными, твердо ступая по пути джихада и позволяя нашим братьям обрести свободу, сбросить рабские оковы угнетения. В то время, как мы сидели в Тегеране и Куме и говорили об Аллахе. Воистину, те наказания, которые ты налагаешь на себя, Аллах наложит на нас, болтливых, в день Страшного суда, и в десять раз наложит он против нас! Разве ты не помнишь историю женщины, муж которой встал на джихад? Одна женщина пришла к Посланнику Аллаха и сказала: «О Посланник Аллаха, мой муж вышел участвовать в сражениях на пути Аллаха. Я молилась за ним, когда молился он, и следовала за всеми ибадатами, которые совершал он. Если он постился, то постилась и я, если он поминал Аллаха (зикр), то и я поминала Аллаха, если он читал Коран, то и я читала Коран. Я следовала за всеми ибадатами, которые совершал мой муж. Скажи мне, какое деяние я могла бы совершить, которое равнялось бы тому, что сейчас делает мой муж?»
Посланник Аллаха (саллаллаху алейхи ва саллам) спросил ее:
«Сможешь ли ты выстаивать молитву все ночи до тех пор, пока твой муж не вернется, держать пост каждый день, пока он не вернется, и непрерывно поминать Аллаха (делать зикр) до тех пор, пока он не вернется?»
Женщина ответила:
«Нет, я не смогу, о Посланник Аллаха».
На что Посланник Аллаха сказал:
«Клянусь Тем, в чьей длани находится моя душа, даже если бы ты и смогла совершать все это, то твои деяния не равнялись бы и десятой части того, что сейчас делает твой муж!»
Саргорд ничего не ответил, потому что не знал, что ответить. Он и в самом деле как-то незаметно утратил веру в Аллаха. Возможно, это произошло потому, что, стоя на джихаде, он воевал с американцами и другими неверными, с бледнолицыми и пустоглазыми людьми, обладающими воистину ужасными орудиями смерти. Он видел, как воины Аллаха принимали шахаду от ракеты, пущенной парящим в небе беспилотником, парящим столь высоко, что его не видно. Он видел, как правоверные принимали шахаду от танковых снарядов, а танки эти – было нечем подбить. Он видел, как юных воинов джихада разрывало на куски пулями, когда они пытались установить заряд на дороге, чтобы убить хоть одного неверного, и он видел, как неверные выходили живыми из подорванных машин. Он сам едва не принял шахаду от пуль американских снайперов, невидимых и жестоких убийц, чьи пули летят молча. Воюя с ними, он видел, как они не верят в Аллаха и не покоряются ему, как они оскверняют святыни, тела и души правоверных, как они бросают детям нечистую пищу и учат взрослых, как предавать единоверцев. И он утратил веру в Аллаха, но приобрел веру в самого себя, в свою стойкость и в свой опыт, в оружие, которое является не более чем куском стали. И за это Аллах покарал его.
Но Великий Аятолла сейчас говорит о каре, которую должны понести они, те, кто управлял страной, и те, кто охранял в чистоте веру. Возможно, это его наказание...
– Сейчас ты веришь в Аллаха? – спросил Великий Аятолла. – Загляни в свою душу, загляни в свое сердце и ответь – сейчас ты веришь в Аллаха?
– Да, верю, муаллим. После того, как он жестоко наказал меня за безверие – я верю.
– Аллах исцелил твои раны?
– Милостью Аллаха, я исцелен, муаллим.
– И ты хочешь стать шахидом на пути Аллаха, чтобы приблизиться к нему и войти в высшее общество?
– Нет ничего в этом и том мире, чего бы я желал так сильно, как этого.
– Мы проиграли сражение, но мы выиграем войну. Сказано: «Хиджра не прекратится столько, сколько существует джихад». И сказано: «Воистину, твой Господь после всего этого прощает и милует тех, которые переселились после того, как были подвергнуты искушению, а затем сражались и проявляли терпение. В тот день каждый человек придет и будет препираться за себя сам. Каждому человеку сполна воздастся за то, что он совершил, и с ними не поступят несправедливо». Проявляй же терпение, и ты увидишь, как неверные будут унижены и повержены.
Великий Аятолла протянул саргорду руку.
– Пойдем.

Национальная разведывательная служба США
Офис специальных программ

Секретно 
Ознакомление только по списку «Ромео» 

Тема: Special Activity Division ROMEO, статус – активна.  
Внимание: ознакомление с данной информацией возможно только по внесении в список «Ромео». Несанкционированное ознакомление, а также распространение данной информации преследуется согласно законодательству США. 

1. Ход активной кампании в Афганистане показал, что американское правительство не располагает агентурными возможностями, достаточными для того, чтобы активно противодействовать Аль-Каиде, Талибану и другим экстремистским и террористическим группировкам на их территории. Ставка, сделанная на сотрудничество с национальными разведывательными службами, такими как Аль Мукхабарат аль-Амма Саудовской Аравии и ИСИ Пакистана, себя не оправдала. На данный момент достоверно установлено, что с самого начала GWOT эти спецслужбы активно противодействовали разведывательным структурам США в их попытках идентифицировать и уничтожить террористические сети и ячейки на территории различных стран. Установлено также, что на данный момент Аль-Каида находится под прямым и постоянным контролем силовых групп в правительствах стран Персидского залива, а движение Талибан находится под прямым контролем пакистанской Межведомственной разведки и опосредованным контролем китайских разведывательных служб. 
2. Двадцать первого мая две тысячи пятого года на объединенной базе Форт Драм состоялось межведомственное совещание различных правительственных и разведывательных служб США с участием Президента США. По результатам совещания была издана и принята к исполнению директива Совета национальной безопасности NSDD-112, в которой отдельным пунктом ЦРУ США была вменена обязанность создавать мобильные и эффективно действующие структуры для противостояния террористической угрозе, с привлечением любых лиц, в том числе лиц, не имеющих гражданства США, лиц, ранее состоявших на службе у правительств иностранных государств, лиц, ранее замеченных в террористической активности, но в настоящее время выражающих твердое намерение бороться с терроризмом. 
3. Во исполнение директивы NSDD-112 одиннадцатого сентября того же года в рамках офиса специальных программ была создана оперативная группа «Ромео», целью которой являлись активные действия в т.н. «племенной зоне», в том числе и на территории Пакистана. Данная группа состояла из бывших военнослужащих Советской армии, прошедших специальную подготовку и проходивших службу в Демократической Республике Афганистан во время советской оккупации. В дальнейшем на службу в группу были приняты также ряд лиц, проходивших службу в Российской армии и получивших боевой опыт в Чеченской республике Ичкерия. В целях обеспечения секретности данная группа не была оформлена по документам как служащие правительства США. 
4. В период до декабря следующего года данная группа прошла ряд курсов и программ, предназначенных для подготовки личного состава морской пехоты и рейнджеров армии США: 
– Программа подготовки снайперов. 
– Программа выживания в экстремальных условиях в отрыве от основных сил. 
– Программа обезвреживания взрывоопасных предметов. 
– Программа подготовки передовых авианаводчиков. 
Данная подготовка была признана необходимой ввиду того, что сотрудникам оперативной группы «Ромео» необходимо было при выполнении миссий активно взаимодействовать с военнослужащими армии США и морской пехоты США. В декабре две тысячи шестого года группа «Ромео» была переброшена в Афганистан и размещена на базе ВВС США Баграм. В дальнейшем, в связи с опасностью рассекречивания, группа была переведена на нелегальное положение и размещалась в Кабуле под видом задержанных по подозрению в террористической активности. К активным действиям группа приступила в феврале две тысячи седьмого года. 
5. По состоянию на сегодняшний день группа «Ромео» показала себя высокоэффективным инструментом для точечных специальных операций в красной зоне, успешно выполнив более двадцати миссий. В частности, непосредственно либо при оперативной поддержке группы «Ромео» были успешно завершены следующие миссии: 
– март 2007 года – в провинции Пактия направленным зарядом был уничтожен дом, где проходило совещание командного состава движения Талибан, по последующим данным при взрыве погибло более двадцати полевых командиров; 
– июль 2007 года – в зоне племен при подрыве моста на горной дороге было уничтожено около двадцати членов движения Талибан, на два месяца был выведен из строя лагерь подготовки террористов-гранатометчиков; 
– апрель 2008 года – в провинции Нангархар ракетным ударом с вертолета Apache по внешнему лазерному наведению был уничтожен автомобиль, в котором находился некий Аль-Джумид, представитель высшего командного совета Аль-Каиды; 
– ноябрь 2008 года – в результате ракетного удара ракетой «Томагавк» в провинции Нангархар был уничтожен дом, в котором находился региональный полевой командир Аль-Саяф вместе с полутора десятками боевиков личной охраны; 
– май 2009 года – в результате налета был нейтрализован лагерь подготовки террористов-смертников, находящийся в т.н. племенной зоне в Пакистане. В результате подрыва находившейся там взрывчатки погибли около пятидесяти активных членов движения Талибан; 
– май 2010 года – ударом с беспилотного летательного аппарата на территории Пакистана был уничтожен дом, в котором проходило совещание бандглаварей, на котором присутствовали лидер движения Хизб ут Тахрир и высокопоставленный член Аль-Каиды Тахир Юлдаш; 
– июнь 2011 года – подрывом мины-ловушки удалось уничтожить крупный логистический центр Аль-Каиды, где хранилось несколько тысяч тонн военного снаряжения и боеприпасов. Потери в личном имуществе были столь существенны, что Аль-Каидой даже было принято решение на территории Пакистана не создавать более крупных складов снаряжения; 
– январь 2011 года – в районе города Асадабад удалось идентифицировать и уничтожить так называемого «командующего фронтом джихада» некоего Барбая и вместе с ним более сорока боевиков Талибан; 
– октябрь 2012 года – подрывом управляемого минного поля и огнем снайперов были уничтожены особо опасный полевой командир Ильяс Джумари и более тридцати боевиков Талибан. В той же миссии группе «Ромео» удалось обнаружить, идентифицировать и доставить в безопасное место американского летчика, а также оказать содействие попавшей в окружение группе морских пехотинцев США, уничтожив около сорока боевиков Талибана; 
– март 2013 года – массированным ударом управляемыми боеприпасами удалось уничтожить крупную бандгруппу, численностью примерно двести человек, направлявшуюся в зону Баграм для совершения крупного террористического акта против военнослужащих армии США; 
– май – июль 2014 года – в результате действий группы «Ромео» и последующего рейда сил специального назначения удалось идентифицировать и уничтожить больше двадцати складов с боеприпасами в провинциях Пактика и Пактия. При этом было уничтожено более ста боевиков Талибан; 
– ноябрь 2014 года – активными действиями группы «Ромео» в провинции Нангархар удалось идентифицировать и уничтожить группу террористов Аль-Каиды, готовивших покушение на командующего Коалиционными силами во время его встречи со старейшинами провинции; 
– январь 2015 года – управляемым ударом с беспилотного летательного аппарата в племенной зоне уничтожен автомобиль, в котором находился некий Аль-Кабули, назначенный руководителем (амером) движения Талибан в секторе ответственности «Восток»; 
6. Состав группы «Ромео» не остается неизменным, за период ее активной деятельности он колебался от семнадцати до двадцати восьми активных единиц, за время активной деятельности группа понесла безвозвратных потерь – пять единиц. На данный момент, согласно установленным правилам, любое лицо, активно действовавшее в составе группы год и более, имеет право на получение гражданства США во внеочередном порядке, а также на амнистию по уголовным преступлениям, совершенным на территории США. Следует отметить, что возможностью получить гражданство США воспользовались лишь девять человек в группе, остальные от гражданства США отказались. Основная мотивация лиц, привлеченных к действиям в составе группы «Ромео», – месть членам бандформирований за погибших ранее сослуживцев, на втором месте – финансовые соображения. 
7. На данный момент статус группы активный, личный состав двадцать два человека. Непосредственное подчинение группы – специальный помощник Директора национальной разведки США. 

11 июля 2015 года
Афганистан, Кабул
Специальная тюрьма ЦРУ США

Боже, когда такое было, чтобы на территории зеленой зоны, на территории дипломатического анклава, по сути исполнявшего в Кабуле те же функции, какие раньше исполняли европейские сеттльменты в нецивилизованных странах – были тюрьмы...
А вот же – построили.
Помощник директора ЦРУ Марк Уильямс, молодой, тридцать три года, интеллектуал, сменивший на этом посту мудрого и опытного Ника Кейнса, которого проводили на пенсию ловить рыбу на севере штата Нью-Йорк, подарив часы и второй крест «За выдающиеся достижения в разведке» – сильно нервничал. Это было то особое состояние, когда человек молод, его назначают на достаточно высокий пост, он осознает всю меру своей ответственности и старается делать все как нельзя правильнее. И в то же время считает, что до него все делалось неправильно, а вот как он-то пришел – он всем покажет, как надо жить и работать по-новому. Ух!!!
По-хорошему – так людей менять было нельзя. Нельзя ни в коем случае. Вот если бы этот паренек, окончивший Йелль, поработал лет пять в подчинении именно Ника Кейнса, мудрого и опытного человека, начинавшего еще у Натирбоффа в Москве зеленым юнцом, если бы Ник Кейнс, один из мастодонтов ЦРУ, сказал бы – да, в этом парне есть толк, – вот тогда да, тогда надо назначать, потому что человек и в тридцать три года может быть звездой разведки, все зависит от того, как у него устроены мозги. На самом же деле «золотой мальчик» Марк Вильямс был сотрудником ЦРУ вот уже в третьем поколении, но (sic!) ни отец, ни дед его не были оперативниками! Дед Марка Уильямса был аналитиком, но был вынужден уйти «по-хорошему», потому что его проблемы с алкоголем были настолько серьезными, что делали невозможной его дальнейшую работу в ЦРУ – а отец работал на обеспечении. Однако если у тебя отец и дед сотрудники ЦРУ – это очень хорошо смотрится в анкете, если ты подаешь ее в отдел HR ЦРУ.
А вот Марк Уильямс стремился к работе именно в оперативном отделе. Так получилось, что он еще в Йелле избрал специализацией Россию и защитил диссертацию по русской истории – он вообще был очень одаренным и умным молодым человеком, этого у него было не отнять. Сначала казалось, что он избрал неправильную траекторию роста – «русские» были больше не в фаворе, остро нужны были арабисты, департамент арабских стран разбухал как на дрожжах. Единственно, почему русские еще держались, – на высоких должностях в ЦРУ было еще немало людей, выходцев из эпохи холодной войны, они поддерживали друг друга и тех, кого считали близкими себе по духу, да еще можно было уйти в Министерство обороны, где осталось немало людей из ЦРУ еще со времен главного «русиста» Америки, бывшего первого заместителя директора ЦРУ. Но так... русский отдел постепенно усыхал и превращался в захолустье, усугублялось это и катастрофическим падением уровня компетентности русских разведывательных служб. И лишь в тринадцатом году, после победы на президентских выборах некоей дамы, ассоциируемой с хищной рыбой барракудой, когда в ЦРУ начались повальные проверки, призванные «выявить причины некомпетентности» – вдруг получилось, что у русского отдела – самые высокие показатели в работе среди всех других подразделений ЦРУ США! Надо сказать, что проверка, проводившаяся людьми из новой команды президента, отличалась – как и вся политика Барракуды – агрессивной некомпетентностью и верхоглядством. Люди, понимающие в разведке не больше, чем свинья в высоком искусстве, принялись «чистить авгиевы конюшни» ЦРУ. Они были менеджерами, с гражданскими управленческими навыками, – и принялись чистить ЦРУ по совершенно диким, безумным схемам, больше применимым к какой-нибудь убыточной компании по производству напитков. В итоге – многие полетели со своих постов, а те люди, которые, по мнению менеджеров, были «перспективны» и давали «хорошие показатели в работе», либо были повышены сразу, либо были включены в кадровый резерв. В основном это была молодежь с хорошим образованием – использовались те же самые критерии, что и на гражданке. В числе «отделов-доноров» оказался и русский отдел, блестяще борющийся против русского проникновения в Штаты, – никто не заметил, что уровень профессионализма русской разведки сильно упал, многие из тех, кто проводил ревизию, до сих пор употребляли термины «агент КГБ» не только в речи – но и в письменных меморандумах, от которых на последнем этаже в Лэнгли у уцелевших волосы дыбом вставали. Так, Ника Кейнса проводили на пенсию, хотя перед ним надо было на коленях стоять, чтобы он остался – а его обязанности раздербанили между троими «специальными офицерами», в том числе и Марком Уильямсом. Поскольку он хорошо знал русский язык – на него взвалили и осуществление связи и контроля по группе «Ромео». Схема была такая – он числился офицером связи при директоре национальной разведки (первый заместитель директора ЦРУ), но занимался он не только связью, но и контролем – то есть контролировал, как исполняются поручения директора, и представлял меморандумы по этим вопросам, вроде как «свежий, незашоренный взгляд на ситуацию». Директором национальной разведки, вопреки всяческому здравому смыслу, был назначен не кадровый сотрудник ЦРУ, даже не военный – а бывший высокопоставленный сотрудник Министерства юстиции, крайний консерватор, в разведке он был, что называется – ни в зуб ногой, зато любил проявить «активность», то есть, выражаясь простым языком – «опять что-то натворить». Он-то и послал Марка Уильямса в Эй-стан с документами, заданием и миссией. В Эй-стане сидело второе звено, отделявшее директора национальной разведки от группы «Ромео» и некоторых других специальных формирований ЦРУ, – спецпредставитель директора национальной разведки в Афганистане, должность и полномочия которого были засекречены – официально он занимался кураторством восстановительных работ в провинциях от армии США и даже имел звание бригадного генерала. Фокус был в том, что спецпредставителя назначил предыдущий директор, который не выдержал «контроля» со стороны «проверяющих» и положил рапорт на стол – по сути, его просто выжили. В итоге новый директор, поднаторевший в бюрократической грызне, чуть ознакомившись с хозяйством, сразу и огульно поставил под сомнение компетентность людей, назначенных прежним директором. С недавних пор в ЦРУ это было нормой, приняв направление, обвинять предшественников во всех смертных грехах. Одновременно он начал приближать тех, кто раньше был в опале, формируя свою команду, а также принимать людей «со стороны». В принципе – обычная бюрократическая возня и подсиживание. Разница с тем же Минюстом лишь в том, что ЦРУ было на переднем крае не только не прекращающегося – но с каждым годом все сильнее разгорающегося пожара и некомпетентность одних людей могла привести к гибели других. И не столько к гибели – сколько к зверскому убийству. Но тех, кто устраивал бюрократические игры – это мало волновало.
Марк Уильямс был одним из тех, кого новый директор НРС приблизил к себе сразу. Понятливый полугражданский молодой человек, уже проявивший себя как мастер подковерных интриг, специалист по выстраиванию обвинений против людей, по поиску компрометирующего материала, имеющий навыки гражданского менеджмента, полученные в университете. Директор продвинул его так высоко, как только ему было нужно – до статуса специального помощника, – а позавчера вызвал в свой кабинет и уделил примерно полчаса своего драгоценного времени. В лоб ничего не говорилось – но и директор НРС и его специальный помощник мастерски владели эзоповым языком, принятым в последнее время в Вашингтоне как основной – на тех, кто решался назвать осла ослом, смотрели как на юродивых. Суть миссии Уильямса в Афганистан следующая: надо было накопать компромат и создать на ровном месте повод для отстранения от должности спецпредставителя директора НРС по Афганистану, «бригадного генерала» Ричарда Теннисона. Для этого надо – чтобы произошел серьезный провал и началось служебное расследование. До того чтобы совершить прямое предательство, директор НРС не додумался – все-таки он был бывшим сотрудником Минюста и хорошо знал, что полагается за предательство. Вместо этого он придумал кое-что другое: во время изучения совершенно секретных программ, осуществлявшихся предыдущим руководством ЦРУ, он наткнулся на SAD, дивизионы специальной активности, занимавшиеся примерно тем же, чем во Вьетнаме занимались MACV-SOG. А в этих файлах он наткнулся на группу «Ромео» и немало подивился наивности своего предшественника. Это ж додуматься надо – в Украине русские убивают солдат НАТО, в том числе американцев, а тут – создали нелегальную группу из русских, да еще и гражданство США им дали. Это упасть и не встать! А если среди членов этой группы есть русский террорист, внедрившийся туда, чтобы получить американское гражданство, а потом проникнуть в страну и убить президента?! Ерунда?! А как быть с тем, что русский фашист-смертник убил в Киеве заместителя госсекретаря США и руководителя Гражданской администрации Украины? Ведь это – открытый и явный террористический акт, показывающий, что русские – варвары, может быть, даже более опасные варвары, чем афганцы. И как только ума хватило сформировать из этих варваров отряд на службе правительства США?!
Тем не менее – и этих варваров директор НРС предавать не стал – он был умелым бюрократическим бойцом и умел сделать все так, чтобы потом, при расследовании его действий, против него невозможно было бы выдвинуть юридическое обвинение. Действия должны быть внешне безупречными – а суть не важна. Он решил сделать так: он посылает своего человека в Кабул, тот через спецпредставителя передает русским явно невыполнимое задание. Если русские откажутся его выполнить – он назначит расследование по факту невыполнения его директив, а там во время расследования, как начнут копать – много чего накопают, и каждое лыко в строку встанет. Если русские пойдут его выполнять и погибнут – он назначит расследование по факту массовой гибели сотрудников ЦРУ – и неважно, что задание было невыполнимо, отвечают всегда те, кто внизу, на нижних ступенях бюрократической лестницы, все дерьмо всегда стекает вниз. Если русские пойдут выполнять задание и провалятся – он назначит служебное расследование по факту провала и обвинит своего спецпредставителя в плохой подготовке операции, приведшей к серьезному провалу.
Вот такая вот идеальная бюрократическая ловушка. Ни прибавить, ни отнять. Того, что русские выполнят задание – не предусматривалось вообще.
Целый день директор НРС потратил на то, чтобы найти русским явно невыполнимое задание. И нашел. Потом он вызвал молодого Уильямса и эзоповым языком рассказал ему все, что тому нужно было знать – Марк Уильямс проявил к этому делу интерес, потому что у него была какая-то болезненная мания к бюрократическим играм и «съеданию» людей. Короче говоря – машинка завертелась.
Сам Марк Уильямс, получив задание, отпросился у своего шефа на конец дня, материалы он запер в сейфе в рабочем кабинете, потому что выносить их из Лэнгли домой было нельзя. Заперев свой кабинет, он сдал его под охрану агенту службы безопасности, дежурившему на этаже, кабинет опечатали, и он расписался в журнале. Потом он спустился на лестнице в подземный «привилегированный» гараж – там у него, в «привилегированном ряду», в который кадровые сотрудники ЦРУ вставать брезговали – стоял золотистый «Лексус-200», дорогой, но не слишком, престижный и экологичный. Марк Уильямс был человеком нового поколения, политкорректным и обращающим на эти вещи особое внимание.
На этой машине он выехал в Вашингтон, по дороге он навел справки в Интернете, благо сейчас в Интернет можно было выйти из машины – и по дороге заехал в один магазин, в котором он ни разу не бывал. Там он обзавелся тремя комплектами военного снаряжения – военным, в раскраске «пустыня», черным полицейским и гражданским «Блэкхок», какой обычно носят контракторы. К этому ко всему он прикупил рюкзак, саперную лопатку, которой не умел пользоваться, перчатки с отрезанными пальцами, какие он видел в боевике «Объединенная зона безопасности», нормальные перчатки, косынку на голову, клетчатый платок на лицо, как у британских спецназовцев, несколько разных очков и каску. Хотел купить еще и рацию, но она ему показалась дорогой, и он подумал, что потребует, чтобы рацию ему выдали там, на месте. Оружия у него не было, потому что он не одобрял сторонников свободного оборота оружия (хотя и был республиканцем), и получать разрешение на него было уже поздно. Решил, что оружие он тоже раздобудет там. Про флягу Уильямс благополучно забыл, карту тоже не додумался спросить. Все покупки он сложил в рюкзак и перенес в багажник машины, расплатившись платиновой кредитной карточкой.
Потом он заехал еще в один магазин. Там он купил два костюма, один нормальный, для приемов в посольстве, а второй – костюм британского колонизатора, бежевый и с шортами. В последнем магазине он купил сувениры, чтобы раздавать там, и целую сумку косметических средств. Он слышал, что в Афганистане жарко, и не хотел, чтобы от него неприятно пахло. С этим со всем он заехал в кондоминиум, где снимал квартиру на правах долгосрочной аренды, поднял все в квартиру и оставил там. Потом поехал в зал для фитнеса – решил немного подкачаться перед Афганистаном и взять пару уроков карате. Еще ему надо было заехать к Дженне – уроженка Флориды, начинающий, но уже успешный адвокат и лоббист, по факту она не только спала с восходящей звездой национальной разведки, но и советовала, как поступить в том или ином случае, потому что была откровенно умнее. Сегодня Марку нужен был от нее и секс, и совет.

* * *

Если бы Ник Кейнс видел все эти приготовления – он бы только головой сокрушенно покачал. Но увы – Кейнс теперь удил рыбу в заливе Кейп-Код, и его мало что интересовало, кроме завтрашнего прогноза погоды.

* * *

Поездка в Афганистан была обставлена точно так, как в фильмах, – с вертолетами, стоящими в отдельных ангарах самолетами и всеми прочими атрибутами шпионского боевика. Бюджет США откровенно трещал по швам – но кое-каких статей бюджета, числящихся защищенными – это никак пока не коснулось.
На посадочной площадке в Лэнгли Марка Уильямса со всем его багажом забрал принадлежащий ЦРУ вертолет, и со всем возможным комфортом, пролетая над многочисленными пробками, он доставил его в небольшой аэропорт частной авиации «Тетерборо», штат Нью-Йорк. Там, вместе с десятками частных реактивных джетов, стояло и несколько машин, принадлежащих через подставные компании или временно зафрахтованных ЦРУ. Для полета Марку Уильямсу выделили почти новый «Learjet-35», которые обычно покупают для себя удачливые адвокаты, брокеры и управляющие крупными компаниями и фондами, – такой самолет считается «покупкой на грани наглости», если купить еще дороже – за этим последует внимание налоговой и скандал с акционерами. Новенькая снаружи, машина был изрядно изгваздана внутри, и Марк Уильямс со своими вещами разместился в дешевом, стандартно отделанном салоне с большими царапинами на кожаной обивке с изрядной долей брезгливости.
Самолет полетел на запад, путь был довольно тяжелым и неблизким. Посадка в Лос-Анджелесе, потом в Токио, в Гонконге и наконец – в Кабуле. Во время промежуточных посадок пилоты отдавали и принимали какие-то мешки, опечатанные – и они раздражали Уильямса, подсознательно он считал, что этот самолет предназначен только для одного – чтобы быстро доставить его, помощника директора Национальной разведывательной службы, в Кабул и ни для чего другого. Стюардессы в самолете не было, только готовая еда в специальных термосах – нормальная для первого класса хорошей авиакомпании, но Марка от нее чуть не стошнило.
Кабул!
Марк Уильямс боялся Кабула – и в то же время его подсознательно тянуло туда, хотелось побывать, чтобы потом, десяток лет спустя, когда, конечно же, они победят – на каком-нибудь приеме небрежно так ввернуть: «А вот, помнится, в Кабуле я...» Он хотел быть причастным, хотел быть старым опытным волком разведки, хотел быть кумиром, гуру – при этом не предпринимая усилий, не рискуя по возможности жизнью и стараясь не заниматься ничем опасным, потому что опасное часто заканчивается провалом, а за провалы кто-то должен отвечать. Он же отвечать не хотел, как и те, кто сейчас правил в ЦРУ.
Кабул был просто потрясающим – низкая застройка, большой, очень большой на вид город – и горы. Огромные, высокие горы, настолько высокие, что рядом с ними даже Эмпайр Стейт Билдинг смотрелся бы как лилипут рядом с гигантом. Эти горы обступали город со всех сторон, будто показывая – что отсюда нет выхода, что это – ловушка.
Пилот снижал машину так быстро, что у Марка Уильямса заложило уши. Удар шасси о бетон был жестким, наверное, так садятся истребители – но сели с первого раза, вероятно, пилот садился на этот аэродром не один раз и даже, наверное, не один десяток раз.
Самолет пробежал по полосе, подрулил к дальним ангарам, имеющим собственный периметр, отмеченный бетонными блоками и быстроразвертываемой колючей проволокой. Там его уже ждали – три «Субурбана», черных, абсолютно одинаковых, со специальными номерами, которые не совпадают с гражданскими номерами, выдаваемыми афганской дорожной полицией. На последнем из «Субурбанов» сзади была проволокой прикреплена большая табличка, на которой по-английски, на пушту и на дари было написано – опасно, дистанция не менее ста метров.
Все как в фильмах!
Самолет встречали – американец, высокий и крепкий, в полицейских солнцезащитных очках, с коротким ежиком седых волос, он сильно походил на бригадного генерала, хотя им и не являлся, потому что в ЦРУ нет воинских званий. И его охрана – это были гражданские контракторы: черные очки, одежда такая же, какую купил Марк Уильямс, пистолеты в кобуре на уровне бедра, разгрузочные жилеты, автоматы Калашникова и «М4» («калашниковых» было больше), черные легкие шлемы, похожие на хоккейные. Они стояли кругом, перекрывая все сектора огня, и держали руки на висящих на груди автоматах, спокойно и профессионально. На головном «Субурбане» на крыше была антенна, а на переднем бампере был какой-то нарост, довольно длинный цилиндр, сильно напоминающий небольшой дециметровый радар, – на самом деле это была система подавления радиовзрывателей, одно из средств предосторожности против фугасов.
Спецпредставитель директора НРС в Афганистане Ричард Теннисон в принципе исполнял здесь те же обязанности, что в батальоне исполняет офицер G2, только выполнял он их в масштабах всей страны и всех сил стабилизации. Он знал, кто именно к нему летит, и предполагал, с какой именно целью, – в Лэнгли остались друзья, они нашли возможность предупредить о том, что его «едят» и с этой целью в его епархию направляют ревизора. Собственно говоря, агент Теннисон был по горло сыт Эй-станом, формально положенный срок его командировки давным-давно истек, и он мог со спокойной совестью положить на стол рапорт, уйти и удить рыбу так же, как это делает Ник Кейнс, а не подставлять здесь свою задницу. Однако – за ним были люди, налаженные контакты, личные агентурные связи – и он не видел никого, кому бы он мог это спокойно передать, не опасаясь за дальнейшую их судьбу. Присланный новый посол – ни в зуб ногой, он, видимо, считает, что оказался в Колумбии или Сальвадоре, а не в Афганистане. Резидент – глаза бы на него не смотрели. Он отвечал за людей – и у него было такое редкое ныне качество, как совесть. Поэтому он не мог просто бросить все и умыть руки.
Но от службы в ЦРУ у него был и цинизм, поэтому, глядя на торопливо выгружающего на бетонку свои вещи пацана в белой рубашке, он думал о том, не стоит ли его сразу послать, к примеру, в Джей-Бад, и пусть там копает. А потом – списать на нападение талибов.
Выгрузив вещи, Марк Уильямс пошел к людям, которые его ждали. Про себя он уже разозлился на них за то, что ему не помогли с вещами. Но он хорошо умел это скрывать и быстро изобразил на лице искреннюю и дружелюбную «позитивную» улыбку.
– Сэр, я Марк Уильямс, вам должны были сообщить обо мне.
Рука встречающего была почему-то вялой, хотя шершавой и грубой, как у крестьянина.
– Ричард Теннисон. Местный торговец хот-догами.
– Очень рад, сэр. Про вас хорошо говорили в Лэнгли.
– Думаю, они лгали. Прошу в машину. Наша – вторая.
Уильямс оглянулся на лежащие вещи – его «Лирджет» уже начал рулежку, самолеты здесь без необходимости не задерживались.
– Э, сэр... Мои вещи.
– Ваши вещи? Так возьмите их, и побыстрее. Грузите в багажник, тут могут и обстрелять.
Марк Уильямс взглянул в лицо местного торговца хот-догами, надеясь понять, что он шутит. Агенты охраны, повинуясь жесту Теннисона, уже сняли периметр и рассаживались по машинам или прикрывали площадку от машин. Судя по лицу спецпредставителя, спокойному и какому-то отрешенному – он отнюдь не шутил...

* * *

Дорога в Кабул была недлинной, но утомительной.
Чек-пойнт, потом виляние между бетонными блоками на скорости десять миль в час. Настороженные люди, пальцы на спусковых крючках, афганцы в жару – в черной форме, черных бронежилетах и касках, почти у всех – русское оружие. Много бронетехники, дорога чистенькая, но, как знаки беды, – заметные следы подрывов, какие-то обломки на обочине, подорвавшуюся технику не оставляют, эвакуируют. На дороге – много следов, что ее ремонтировали, ремонтировали кусочно-ямочно, большие – от фугасов, мелкие – от разрывов ракет. На обочине гильзы, не то чтобы ковром – но попадаются на каждом шагу. Машины – либо американские, либо старые советские, либо китайские. Много бронированных, конвоями не ходят – но от конвоев сил стабилизации держатся подальше. Опасаются.
Кабул. Улицы – главная, Майванд, широкая, шумная, много людей, несмотря на то что сейчас разгар рабочего дня, выделяются контрактники и гражданские служащие Коалиции – одеждой и тем, что держатся вместе. Везде грязь, срач такой, что и не выскажешь, мусор, похоже, отсюда вообще никто не вывозит. Женщины в никабах, мусульманских одеяниях, черных платьях до пят с закрытой головой, как у монахинь. Говорят, что даже некоторые гражданские контракторы женского пола, выходя в город, надевают никаб, это намного лучше бронежилета, потому что по понятиям афганцев женщина – не человек, но поэтому же она и не цель в междоусобной войне, здесь воюют мужчины с мужчинами. Много торговли, торгуют на каждом шагу, встречаются совершенно неуместные здесь вывески – такие как Cartier. Удивительного здесь ничего нет – Афганистан пухнет от денег наркомафии, только простому народу достаются крохи, крестьянину, возделывающему поле опийного мака, платят ровно столько, чтобы он и его семья как-то дожили до следующего урожая. Пробовали уничтожать поля... предыдущая вспышка террористической активности, начавшаяся в девятом, закончившаяся в одиннадцатом, связана была с тем, что опиумный мак поразил какой-то грибок, и половина посевов была уничтожена, а вторая половина сильно пострадала. Наркобаронам по барабану, потому что у них на тот момент на складах пять-шесть тысяч тонн готового товара было, а вот крестьяне от бескормицы подались в талибы, фугасы на дороги подкладывать за деньги и прочей дрянью заниматься. А потом и в Пакистане наводнение случилось, тем, кто всего лишился, дорога одна – в шахиды.
На Майванде полно «Тойот Ланд Круизер», серии 200 и 300 – местные уважаемые люди, несмотря на то что стали уважаемыми под прикрытием американцев – никогда не купят американскую машину, покупают эти, роскошные, надежные – и в то же время неприхотливые. Настоящий лимузин для стран третьего мира.
Много полиции – у них не обычные для полиции нормальных стран седаны, а четырехдверные пикапы, на некоторых пулеметы. Сами полицейские настороженно смотрят по сторонам, видно, что в любой момент может произойти все что угодно. Некоторые здания отделены от улицы невысокими бетонными заборчиками.
Дипломатический анклав, «зеленая зона», как в Ираке, только более запущенная и грязная – отгорожена от всего остального Кабула морскими контейнерами, поставленными один на другой по три штуки, чек-пойнт из бетонных блоков, перед ним – привычная «змейка» – серия бетонных блоков, выложенных в шахматном порядке, чтобы невозможно было прорваться к чек-пойнту на скорости. Знаки STOP – проезд без остановки запрещен, и ограничение скорости пять миль в час. На контроле – американцы, но не военные – а опять гражданские контрактники. Американцы – это весьма условно, фирма зарегистрирована и управляется американскими гражданами, а персонал может быть откуда угодно. В армии такого тоже полно – наняли кормить миротворцев какую-то фирму, та для экономии привезла поваров-индусов, кормят так, что через пять лет такой кормежки кто язву или гастрит не заработал – впору медаль «За безупречную службу» выдавать. Вместо MRAP и JLTV, на каких ездят по «красной зоне» – пост прикрывают два «Хаммера», на каждом – пулемет. Каждую машину теперь проверяют, суют под днище зеркало на ручке, просматривают – в прошлом году прямо в зеленой зоне был теракт, взорвалась машина, был тяжело ранен посол.
Внутри зеленой зоны – чище, чем снаружи, но все равно все в бронежилетах, с пистолетами как минимум – это условия страховки, хотя многие последний раз чистили свой пистолет с полгода назад. Много журналистов, зачастую они так и работают, берут интервью у «штабных вояк», которые здесь крутятся, каждый день получают пресс-релиз из штаба, стряпают очередной бодрый репортаж и считают, что они рискуют жизнью. Что касается достоверности – понятно, что наговорят штабные, им ведь тоже хочется крутыми мужиками себя чувствовать. Командование сил стабилизации тоже старается журналистов из зеленой зоны не выпускать, а если и выпускать – то только пулами и под охраной. Чтобы лишнего не увидели и чтобы их не украли. На востоке и юге Афганистана людей воруют, как кур, выкуп – иногда пары сотен долларов достаточно. Есть фрилансеры, они работают свободно, и их репортажи от «штабных журналистов» отличаются очень сильно. Их, кстати, воруют редко.
В зеленой зоне все тоже неспокойно. То тут, то там заборы, бетонные и из больших армированных мешков, наполненных землей, только если на внешнем периметре забор шестиметровый – то тут по пояс. Патрули, во многих местах знаки «стоянка запрещена», у некоторых зданий на первом этаже оконные проемы заложены мешками с песком. Афганцев здесь мало, пеших еще меньше, в одном месте Марк Уильямс увидел, как один патрульный держал афганца под прицелом, другой его обыскивал. На удивление много женщин. Кое-где на зданиях – оспины от пуль, некоторые здания сверху донизу укутаны специальными матами – это для того, чтобы гасить ударную волну от взрыва, чтобы здание не рухнуло.
Удивительное ощущение осажденной крепости, смеси оптимизма и предрешенности, понятное даже совсем не знающему местных дел человеку. Там, где для защиты надо ставить стены в три морских контейнера высотой – понятно, что порядка нет и долго еще не будет. Возможно, что и никогда не будет.
Заехали сначала в посольство. Там трехметровый внутренний периметр, последняя линия обороны, охраняется тоже частниками. Внутри – уже правительственные гарды из Дипломатической секретной службы, отличить просто – одинаковые темные очки, одинаковые наушники, одинаковая амуниция и ни одного «калашникова» – у всех карабины «М4» правительственной модели. Им выдают, они оружие себе не покупают.
Обыскивают трижды – сначала на въезде машину, потом на входе в здание личный обыск, с детектором металла и аркой, которая ловит микрочастицы взрывчатки – или наоборот. Уильямс думал, что будут проблемы с допуском – но проблем не было, его вписали как «Теннисон +1», то есть у спецпредставителя был пропуск, позволяющий проводить гостей, не отмечая даже их в журнале посещений. В самом здании жарко – кондиционеры не справляются, но не пыльно. Потом обыскали при входе на этаж, который принадлежит ЦРУ, – тут обыскивали уже руками, просили выложить все, что в карманах, в лоток. Люди в основном в белых рубашках, брюки и белая рубашка. И карточка-пропуск, приколотая на левой стороне груди. Людей в военной форме почти не видно.
Кабинет Теннисона был в самом конце коридора. Небольшой, но с прочной стальной дверью. Бросался в глаза висящий на стене ящик с пластиковым стеклом – там был автомат с подствольным гранатометом. Люди на стену оружие времен гражданской войны в США вешают – а тут так вот висел автомат с подствольником.
– Кофе? Чая нет, сразу говорю...
Уильямс так устал – смена часовых поясов давала о себе знать, – что готов был выпить даже яду...
– Да, спасибо...
На сейфовом ящике зашипел дешевый китайский чайник.
– Предъявляйте пока. Вы же мне кое-что привезли, так?
Марк Уильямс положил на колени плоский стальной дипломат, прикованный тонкой сильной проволокой к запястью, снял кольцо от наручников, натершее руку, потом открыл замок. Достал конверт из манильской бумаги, положил его на стол. Теннисон достал из кармана складной нож «Спайдерко», какие обычно носят контракторы, потянулся к конверту.
– Сэр...
– Что?
– Это документы. Секретность А.
– Я вижу. И что?
– Разве их не надо провести через канцелярию? Я имею в виду стандартную процедуру прохождения документов.
Такие документы, даже если они адресованы кому-то конкретно – все равно должны были проводиться через канцелярию. Канцелярия должна была проверить полномочия и уровень допуска и отправителя, и получателя и только потом выдать документы, исключение составляли документы с пометкой «Лично, особо срочно». По статистике, каждое сотое письмо, или меморандум, или служебная записка в ЦРУ направлялась либо не тем, кем надо, либо не тому, кому надо, и это угрожало утечкой информации.
– Здесь не хватает людей, даже оперативников. Здесь чертов кипящий котел, и рано или поздно он взорвется. Думаю, мы обойдемся без формальностей.
«Генерал» вскрыл пакет, начал просматривать документы, одновременно разливая кофе. Кофе получился очень крепким, крепче, чем тебе подадут в любой вашингтонской кофейне, даже в «Старбакс», раза в два. Такой кофе приводил в чувство.
– Это задание? – вдруг сказал спецпредставитель.
– Полагаю, что да, сэр, – осторожно и обтекаемо ответил Уильямс.
– Нет, сэр, это не задание. Это чушь собачья! Чушь!
Теннисон с победным видом отхлебнул из чашки.
– Чушь!
– Сэр, господин директор при мне...
– О, я верю, верю. Старик при тебе запечатал конверт и сказал – иди, сынок, доставь письмо Гарсии. Примерно ведь так?
Уильямс ощетинился.
– Сэр, полагаю неуместным такие...
– Сынок, пока что я здесь спецпредставитель директора Национальной разведки, – беззлобно осадил его Теннисон, – и это мой кабинет. Поэтому позволь мне решать, что здесь уместно, а что нет. Вот это, по-твоему, что такое?
Спецпредставитель указал на стандартное канцелярское корыто, полное бумаг.
– Позволю предположить, что это корзина, полная неразобранных входящих бумаг, сэр, – предположил Уильямс.
Теннисон улыбнулся.
– Верно. Мы здесь пока во многом работаем, как пятьдесят лет назад, нормальной компьютерной сети по всему городу нет как нет, только локальные у нас по зданиям. Вот это вот – мне все поступило из национальной полиции и разведки RAMA, которая сидит не в Кабуле, и это очень неудобно. Это корзина, полная дерьма, поэтому я берусь за нее нечасто. Знаешь, как это делается? Я живу в каком-нибудь затраханном кишлаке, а рядом со мной живет ублюдок, дедушка которого оскорбил моего дедушку – и это не есть хорошо. Тогда я прихожу в полицейский участок и говорю: а знаете, у моего соседа дома скрываются боевики, а сам он поддерживает талибов и прячет дома фугас, чтобы поставить его на дороге. Мы приезжаем, выбиваем дверь и... наживаем еще одну враждебно настроенную к нам семью афганцев. И это в лучшем случае. В худшем либо начинается перестрелка, а потом, как по заказу, сбегаются репортеры, чтобы заснять очередные зверства американской военщины, либо мы вышибаем дверь, и тут все взрывается, и еще несколько хороших парней летят на родину в гробах. Вот как все это делается, и корзина эта полна всякого дерьма, которое я большей частью мельком просмотрю и выкину. Так и тут. В приказе содержится цель, но нет информации о цели. В нем нет ничего достовернее того, что находится в этой корзине. Все это – мы поставляем в Вашингтон в виде разведсводки. Я не вижу здесь и следа того, чтобы кто-то плотно потрудился, подготовил операцию...
Глядя на все это, Марк Уильямс не мог поверить своим глазам. Для него неразобранная корзина входящих была чем-то вроде смертного греха – по крайней мере, не сильно отличалась по тяжести последствий. Вот теперь понятно, почему до сих пор руководитель Талибана мулла Мухаммед Омар находится на свободе! Потому что никто здесь даже не утруждает себя работой с информацией, которая поступает – она просто ссыпается в мусорную корзину. Да, мистер Микулич был прав – бардак, каленым железом тут все выжигать надо... 
...просчитал варианты. Я не вижу здесь главного – шанса. Понимаешь, шанса! Хочешь, скажу – как делаются дела?
– Хотел бы послушать, сэр.
– Расскажу. У каждого крупного боевика, тем более у того, кого вы намереваетесь грохнуть – есть убежища. Очень надежные убежища, что по ту сторону границы, что по эту. Чаще всего – это убежища у дальних родственников или членов рода, в крайнем случае, племени. Здесь совершенно другие понятия о родстве, парень. Это у нас родители живут для себя, а дети сдают родителей в дом престарелых, здесь никто и никогда не сделает такое. Все живут в одном доме, семьи живут в одном кишлаке, держатся друг за друга. Пришлые боевики, люди из Аль-Каиды либо берут жен из местных, чтобы породниться, либо не суются сюда, на эту сторону границы, на длительное время. Джихад здесь для многих значит очень мало, кто бы что ни говорил, – и того, кто ведет джихад – предадут за понюх табаку. Но здесь никогда не предадут родственника. Мы это знаем. И они это знают. Пуштун пуштуну брат, если кто-то предаст и об этом узнают – это будет позором не только для него, но и для всех его родственников. Вот почему – в моей корзине для входящих всегда омерзительно воняет дерьмом. Но если ты терпелив и умеешь работать, парень, – их можно перехитрить. Это как рыбалка, понимаешь? Ты закидываешь леску с крючком на конце и червяком на крючке и говоришь тем самым рыбе – смотри, как вкусно! Хочешь попробовать? Если даже у тебя есть рыболовный сонар и ты можешь видеть, где рыба, ты же не ныряешь за ней, чтобы схватить руками, ты просто готовишь крючок с червяком, прикармливаешь какое-то место, которое нравится рыбе, закидываешь удочку и ждешь. И если тебе повезет, парень, – рыба поверит тебе и схватит червяка с крючком. И тогда, если ты не прозеваешь и сумеешь выбрать леску – рыба будет твоей.
Так и тут. Ты должен не искать, где находится тот или иной террорист – если и найдешь, то случайно, – а придумать что-то такое, чтобы заставить его прийти туда, куда нужно тебе. И если он поверит тебе и придет – тут у тебя будет игра на твоих правилах, а не на его. Возможно, ты эту игру и выиграешь.
Уильямсу пришлось приложить усилие, чтобы переварить все это.
– Как бы то ни было, сэр, это приказ директора. Мы должны его исполнять. И кроме того – мне бы хотелось поговорить о группе «Ромео».
– Ты еще произносил эти слова кому-нибудь? – резко перебил спецпредставитель.
– Какие именно?
– Группа «Ромео».
– Нет, никому, сэр.
– И не произноси. Группы «Ромео» не существует. Ее нет в природе. Нет, и никогда не было. Если у вас в Вашингтоне идут разговоры про группу «Ромео» – значит, дело неладно. Пошли, распишемся в журнале за секретные документы, и я заселю тебя в гостиницу. Резкая смена часовых поясов и местный климат – не лучшее сочетание...

* * *

Избавившись от «умного подонка», как называл таких людей Теннисон, путем заселения означенного подонка в гостиницу «Кабул», в номер, который прослушивался – спецпредставитель директора НРС немедленно поехал в другое место. Когда-то в этом здании, когда здесь были коммунисты – был районный комитет партии, потом, когда сюда пришли исламисты – здесь был районный исламский комитет, а потом, когда пришли талибы – здесь был срач. Талибы жили как звери, они могли испражняться в пустых комнатах дома, который заняли, простреливать и проламывать стены; уходя, они взяли из Кабула все, что только можно было унести с собой. Потом, когда пришли американцы – они убрали здесь срач и приспособили здание для допросов и содержания тех, кто причастен к террористической активности, но кого нельзя убить. Здесь было хорошее энергоснабжение, магистральное, а не от дизеля – и поэтому американцы оборудовали здесь и пыточную, самую крупную в Кабуле, если не считать пыточных, принадлежащих афганским органам власти. Пытали в основном водой, редко током, чтобы не оставлять следов.
Спецпредставителя здесь хорошо знали, но все же проверили документы. Охрана осталась снаружи, он же прошел тамбур, пошел по коридору первого этажа, застеленному линолеумом, – его почему-то не помыли сегодня, и остались следы. Заведение было устроено так: в оборудованном уже при ЦРУ обширном двухэтажном подвале содержали арестованных, на первом этаже пытали и до-прашивали, на втором этаже работали следователи. Допросных было много, и сейчас, на четырнадцатый год войны, их откровенно не хватало.
Теннисон подошел к дежурному – его пост был оборудован там, где раньше был парадный вход, а вход в этом здании ныне был там, где раньше был запасной вход. По левую руку от поста дежурного была караулка, где сидел усиленный наряд охраны и отдыхали конвоиры из бодрствующей смены. На службу сюда направляли тех, кто в чем-либо провинился – но были и такие, кто вызывался добровольно, потому что им нравилось смотреть, как людей пытают и иногда ликвидируют. Сейчас в караулке громко ржали, а за столом дежурного сидел молодой мексиканец с модной бородкой готи и в американской военной форме, он жевал жвачку и читал комикс.
– Сэр?
– Заключенный три-шесть-семь, – сухо сказал Теннисон, – какая из допросных свободна?
Мексиканец сверился с журналом.
– Могу предложить пятую и тринадцатую, сэр. Пока свободны.
– Пятую.
Спецпредставитель был немного суеверен.
– Хорошо, сэр. Ваше удостоверение.
Задержанные, которые сидели здесь, числились за спецпредставителем Теннисоном, они сидели в отдельном крыле и находились под отдельной охраной. Иногда их вывозили – якобы на следственные действия, иногда даже на несколько суток. Но обычно они сидели здесь – если не находились на задании.
Мексиканец сверился со списком, проверил полномочия владельца удостоверения, сделал запись, Теннисон расписался за задержанного. Тюрьма, если так вдуматься – лучшее место, чтобы там находилась группа «Ромео», происходила постоянная утечка информации, и никакая, даже самая надежная и засекреченная, военная база не могла служить надежным пристанищем для группы, которой не существует. «Бригадный генерал» получил ключ от допросной – старомодный, со стальной биркой, как раньше выдавали в дешевых мотелях.
Потом мексиканец взялся за микрофон – все было так устроено, что выход из подземелий был только один – через дежурку с бодрствующей сменой охраны.
– Парни, кто там... Заключенного три-шесть-семь поднять в пятую камеру!

* * *

Спецпредставитель Теннисон только успел освоиться в допросной, установить магнитофон – как в дверь ввалились «выводящие». Они были вооружены шокерами, специальными пистолетами шестьдесят восьмого калибра с пулями, сбивающими человека с ног, и больше ничем. Огнестрельное оружие было не у выводящих – а только у охраны наверху, из тех, кто не спускался в подземелье. Это было сделано для того, чтобы не допустить попадания боевого оружия в руки заключенных. У заключенного, которого они привели, были связаны руки, ноги, на голове был черный колпак.
– Заключенный три-шесть-семь доставлен, сэр!
Отрапортовав, один из охранников умышленно толкнул заключенного так, чтобы он упал на пол. За время работы здесь подобрался контингент настоящих садистов, людей, любящих причинять боль другим людям, причиняющих ее при первой возможности и получающих от этого удовольствие. Даже малейшая возможность унизить связанного человека никогда ими не упускалась.
– Закройте дверь, – сказал «бригадный генерал».
– Да, сэр.
Когда дверь закрылась – Теннисон достал нож, перерезал путы на руках и ногах заключенного, снял колпак с головы, помог ему подняться. Потом включил магнитофон – на нем была дикая какофония криков пытаемого человека. Она совпадала по тембру с человеческим голосом – пусть тот, кто попробует прослушать, потом поработает с тем, что получилось, попробует отделить фон от человеческого голоса.
– Как дела? – спросил он по-русски, он не знал русского языка, но наиболее ходовые выражения, в пределах офицерского разговорника, знал. Работая с русскими – он учил русский язык.
– Могло быть и лучше... – ответил бородатый пожилой моджахед по-английски, – пребывание в камере, даже если тебя не бьют и нормально кормят, не способствует бодрости духа.
Когда спецпредставитель слушал новости, с ритуальными плясками вокруг костра в Вашингтоне – иногда его охватывало бешенство. В администрации президента собрались все те, кто желал войны, все те, кто ее жаждал. Война, по их мнению, должна была стать ярким свидетельством того, что США является лидером цивилизованного мира, что США по-прежнему способны и готовы нести факел свободы по всему миру. Когда ублюдочное восточноевропейское лобби продавило вопрос о вооруженном вмешательстве в ситуацию на Украине – прозвенел первый звонок, спецпредставитель был готов к тому, что русские взбунтуются, откажутся выполнять приказы, и все то, что шло до сей поры так хорошо – полетит в тартарары. По неизвестным ему причинам русские не стали бунтовать, не разорвали контракт и продолжили службу – проще всего было предположить, что из-за денег, но дело было не в деньгах, спецпредставитель не мог понять, почему, и сильно нервничал от этого. Потом, когда стало понятно, что на Украине завязли, и те же ублюдки, которые все это начали, возопили о необходимости вооруженного вмешательства в ситуацию в самой России – это вызывало еще большее бешенство. Ему хотелось взять этих молодых хлыщей с труднопроизносимыми фамилиями и университетскими дипломами, притащить их сюда, в место, где пахнет блевотиной и кровью, и сказать – вот, ублюдки, смотрите! Эти русские служат здесь, ради секретности они живут здесь, как звери в норах, и выходят только для того, чтобы уничтожать муджиков! Кто-нибудь из вас готов так же – жить, как крыса в норе, и выходить оттуда только, чтобы убивать врагов Америки? Вы, гребаные ублюдки, которые в жизни не держали в руках ничего опаснее старой бритвы – готовы быть такими, как они? Готовы так же, не на словах, а делами защищать Америку? Если нет – то какого же беса вы творите, какого беса вы хотите еще одной войны, которая нас похоронит?!
– Брось. Ты сам подписывал контракт.
– Это верно...
Спецпредставитель протянул лист бумаги, тот самый, который он получил из Вашингтона с курьером и который проходил по высшему грифу секретности. У русского допуска этого уровня секретности не было – но Теннисон считал, что этот приказ, с позволения сказать, не заслуживает даже грифа «конфиденциально». Благие пожелания, не более того.
– Широко шагаете... – сказал моджахед, бегло пробежав текст под крики, мешающие сосредоточиться на тексте.
– Как бы не упасть, – мрачно сказал спецпредставитель, – упадем, больно будет. Кстати, твой человек, Милов, правильно...
– Правильно.
– Идет на поправку. Операция прошла успешно, через месяц будет в норме.
– А Дим? Дмитрий?
– От перевода снова отказался. Наотрез.
Моджахед покачал головой, непонятно, то ли с одобрением, то ли с осуждением.
– Плохо...
В дверь резко застучали, оба – и допрашивающий, и допрашиваемый – настороженно обернулись. Теннисон подошел, глянул в глазок. Человек был знакомым, он один из немногих в Афганистане знал про группу «Ромео» – и потому спецпредставитель открыл дверь и пустил его.
Человек был странным, не военного вида, не подходящий к этому месту. Среднего роста, худощавый, совершенно не геройского вида – но опасный и опытный, постоянно находящийся настороже, это мог бы понять даже такой непрофессионал, как Марк Уильямс. Он походил то ли на немца, то ли на британца, у него было худое, загорелое, суровое лицо, оттопыренные, большие уши, черные глаза и странного, то ли светлого, то ли рыжего цвета волосы.
– Добрый день, – войдя, поздоровался он.
Это был майор вооруженных сил Чехии Франтишек Вардак, ротный офицер шестьсот первой группы особого назначения чешских вооруженных сил. Он был один из немногих, кто знал про группу «Ромео» – в силу того, что знал лично одного из членов группы. Майор Вардак начинал свою карьеру в армии тем, что окончил Рязанское воздушно-десантное училище – поэтому он свободно говорил по-русски и знал кое-кого из русских. В Афганистане, кстати, владение русским языком было не лишним – одно время здесь все дети учили русский язык – и поэтому вряд ли в каком-то кишлаке не найдется хотя бы одного человека, с кем можно объясниться на русском. Сейчас, конечно, русский не учили, учили английский – но знали его пока только дети. Да те, кто работал на силы стабилизации и гражданские организации. Ну и таксисты, конечно.
Бородач поднялся с кресла, которое использовалось для пыток, наподобие стоматологического, они обнялись с чехом так, как это было принято в России, похлопывая друг друга руками по спине. Чехи имели всего одну собственную базу – но на опасном направлении, а кроме того, шестьсот первый отряд обычно отвечал за эксфильтрацию группы «Ромео» и ее поддержку при необходимости. Это было сделано умышленно – и чехи, и русские были славянами, имели схожий язык и хорошо понимали друг друга. Группа 601 обучалась у этих русских – а русские обучались у группы 601. Кстати, группа эта, по степени подготовки и боевому опыту в Восточной Европе, считалась второй после польского ГРОМ.
– Добрый день, майор, – поздоровался и агент Теннисон, – покажи ему.
Русский протянул чеху бумагу, тот выставил ее перед собой на вытянутых руках, как делают это дальнозоркие люди, он не был ни близоруким, ни дальнозорким, просто такая привычка. Быстро прочитал, передал бумагу обратно...
– Идиоты... – это слово было интернациональным, совпадало по звучанию и смыслу во многих языках и употреблялось в Афганистане особенно часто. Много было идиотов, ох много...
– Гоняясь за этим сукиным сыном, можно стереть ноги до ж... – недипломатично и точно выразил свою мысль агент ЦРУ.
– Мулла Мохаммед Омар, – задумчиво сказал моджахед, известный как «Ромео-40», – на твоем месте я бы сохранил эту бумажку, американец.
– Зачем?
– Когда дело будет сделано, тебе придется много объяснять своему начальству.
Русский говорил немного неправильно, коряво – но по сути совершенно верно. После каждой операции начинается разбор, часто – с наказанием невиновных и награждением непричастных. Тот же ублюдок... как там его... хлыщ в костюме, который сюда приехал. Если задание выполнить – он не меньше медали «За отличие в разведывательной деятельности» отхватит.
Осталось только выполнить.
– Осталось его сделать. Я не вижу ни единой зацепки, позволяющей его сделать. Он для нас – как на другой планете.
– Брось... – русский сделал какой-то неопределенный жест. – Мы оба знаем, где обитает этот сукин сын. Он обитает в Пешаваре.
– То же самое в свое время говорили про Бен Ладена. Пешавар – это все равно что на Луне.
– Но не для нас.
– Ты что, хочешь появиться в Пешаваре?
– А почему бы нет?
Американец глянул на чеха.
– Он спятил?
Чех согласно кивнул головой.
– Может быть...

24 июля 2015 года
Пакистан

Пешавар...
На свете есть, наверное, только один подобный город, город, способный сравниться с Пешаваром по концентрации в нем безумия, – это Бейрут. Сложно даже описать, во что превратился Пешавар в год две тысячи пятнадцатый от Рождества Христова, и не менее сложно описать – во что превратился весь Пакистан. Но надо – возможно, это кому-то послужит уроком на будущее.
Пакистан – это государство, возникшее на обломках Британской империи, причем относительно недавно – полную независимость Пакистан получил в пятидесятые. Пакистан возник как бывшая часть британской Индии и как антагонист Индии независимой. Все те, кто ненавидел Индию – находился в Пакистане, и все те, кто ненавидел Пакистан – находились в Индии.
Пакистан – страна мусульман, даже его название в переводе означает «страна чистых», то есть правоверных, не осквернивших себя индуистскими культами, поклонением идолам и богам в виде животных, ширком (многобожием). У власти, однако, находились не мусульмане, у власти находилась армия – весь правящий класс, офицерство и даже солдаты, особенно солдаты привилегированных частей, были далеки от основной массы народа, не раз подавляли народные волнения и убивали избранных народом правителей. Они особо не верили в Аллаха, хотя демонстративно ходили в мечети, и в политике ориентировались на Соединенные Штаты Америки, на Великобританию и вообще на страны капиталистического лагеря. Главным врагом был коммунизм – вот почему армия жестоко расправилась с народом избранным Зульфикаром Али Бхутто, как только он начал говорить о некоем «исламском социализме» как пути развития Пакистана.
Пакистан, несмотря на окружение довольно отсталыми странами, был довольно развит экономически, это тоже осталось от Великобритании. В стране была собственная промышленность, огромный морской порт Карачи, действовавшая железная дорога. В Пакистане почти не было полезных ископаемых – но тем не менее страна жила, бедно, но пристойно. Об уровне развития Пакистана лучше всего свидетельствует то, что Пакистан почти без посторонней помощи обзавелся собственным ядерным оружием.
В Пакистане до восьмидесятых годов совершенно не было практики исламского экстремизма. Страна с религиозной точки зрения была примерно однородна, подавляющее большинство населения исповедовало ислам суннитского толка, шиитов почти не было, второй по численности религией была христианская, но никаких войн и столкновений на религиозной почве в стране не было. Ислам не был инструментом решения геополитических проблем, не был до восьмидесятых годов. Потом все изменилось...
Причиной этому стали русские. Русские, афганцы, американцы, китайцы – все приложили руку, но две последних страны сделали максимально много усилий для того, чтобы радикализовать Пакистан.
Подлинным ночным кошмаром пакистанского генерального штаба, основу которого составляли офицеры, учившиеся в Сандхерсте, была война на два фронта. От Британской империи Пакистан унаследовал кучу геополитических проблем на двух границах. В тысяча восемьсот девяносто четвертом году сэр Мортимер Дюранд заключил с афганским монархом от имени Британской Индии кабальное соглашение, согласно которому часть так называемой «Зоны племен» – зоны расселения пуштунов – отдавалась в аренду Великобритании на сто лет. Сто лет – то есть до одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года. После развала Британской империи наследником этой проблемы и этой территории стал Пакистан, при этом в Афганистане, которым всегда правили пуштуны, не было ни одного правительства, которое бы согласилось признать факт разделения пуштунских племенных территорий надвое: факт такого признания неминуемо бы привел к смерти такого правительства, причем не в политическом, а в самом что ни на есть физическом смысле. Так Пакистан получил постоянно тлеющий очаг напряженности на своих западных границах.
На южной границе – до сих пор не была урегулирована проблема территориального разделения с Индией. Штат Джамму и Кашмир, где большинство составляли мусульмане – принадлежал Индии, там свирепствовал направляемый и поддерживаемый из Исламабада терроризм.Три войны между Индией и Пакистаном завершились победами Индии и потерей Пакистаном части территорий. В любой момент просоветская Индия могла решить, что решить проблему терроризма можно только одним путем – уничтожить его источник. Это было бы смертью для Пакистана как государства.
Когда русские вошли в Афганистан и Афганистан тоже стал однозначно просоветским – для Пакистана возникла, наверное, самая серьезная угроза за все время его существования. Он оказался между молотом – Советской армией и наковальней – просоветски настроенной Индией. Если СССР решался на дальнейшее наступление – Пакистан был бы повержен в течение недели, а Советский Союз получал прямой выход в Индийский океан и прямой путь к своей союзнице – Индии. Это понимали американцы – такая геополитическая конфигурация автоматически усиливала СССР, позволяла советскому флоту, базирующемуся в Индии, создавать угрозу шестому и седьмому американским флотам, раскалывала дугу нестабильности, которую США упорно строили вокруг СССР в течение десятилетия. Для Китая это означало, что как возможный сухопутный, так и морской пути доставки ресурсов из Персидского залива в Китай теперь оказывались под прямым военным контролем СССР. Кроме того – СССР теперь смог бы угрожать Китаю не только с севера, но и с запада.
В итоге – Пакистану было критически важно выжить, США было критически важно не допустить дальнейшего продвижения Советской армии – причем из Афганистана можно было ударить как в направлении Пакистана, так и в направлении Ирана, наступать крупными танковыми группировками по пустынной местности, выходя на берег Персидского залива. Китаю было важно ослабить СССР, потому что Китай стал злейшим врагом СССР, возможно, более непримиримым, чем западный мир. Имели свои планы и нефтяные шейхи Залива. Могущество финансовое обязательно рано или поздно конвертируется в могущество военное, а то, в свою очередь, – в могущество геополитическое. Шейхи понимали – у них нет сил, чтобы в открытую пойти на противостояние ни с западным, ни с восточным блоком: то, что они имеют возможность закупать самые современные системы вооружений, ничего не значит: нет воинов, готовых все это применять. Но война может быть и совсем другой – война идеологий, война смыслов, тайная, партизанская война, изматывающая война, война, методично подгрызающая основы. Такую войну они могли вести, основой такой войны становилась идеология, идеология агрессивного ислама, смесь коммунизма и пещерного безумия, жертвенность и жесточайшее насилие. Когда люди живут как скоты – для них не составит труда умереть во имя Аллаха, дабы получить желанную награду в той, загробной жизни: райские сады с фруктами для тех, кто ни разу не ел досыта, и семьдесят две девственницы для тех, кто в жизни не познал ни одной.
Так Пакистан буквально за несколько лет преобразился, став рассадником жесточайшего насилия, самых агрессивных форм ислама. Все свелось в одну точку: огромные лагеря беженцев, которым нечего есть и некуда идти, собственный забитый и оскотинившийся народ, заинтересованность арабского Востока, Китая, США, гарантии безопасности, поставки современного вооружения стране, находящейся на переднем фронте борьбы с коммунизмом, возможность раз и навсегда дестабилизировать Афганистан и изгнать оттуда главную опасность последних лет – Советскую армию. Все смешалось – и в итоге за считаное десятилетие многие районы Пакистана по степени опасности и насыщенности различными экстремистами превратились в средневосточный аналог сектора Газа.
Потом, когда Советская армия ушла, а коммунистический Афганистан пал – все должно было закончиться. Но ничего не закончилось. Те, кто проходил обучение в террористических лагерях, готовясь воевать против Советской армии – полетели по всему миру, как голуби с тлеющими фитилями под хвостом. Их выпускают, они залетают под застрехи в городе – и разом все занимается огнем. В самом Пакистане спецслужба Пакистана ИСИ, заключившая тайный союз со спецслужбами Саудовской Аравии, создала Аль-Каиду аль-Сульбах во главе с новым мусульманским святым – сыном миллиардера из Аравии Осамой бен Ладеном. В Алжире появились «афганцы» – те, кто прошел специальную подготовку в пакистанских горах, они выделялись какой-то особенной отрешенностью и тем, что говорили между собой на непонятном алжирцам пушту. Вскоре в стране полыхнет гражданская война, война жестокая, с вырезанными и сожженными дотла деревнями и с тазами, наполненными детскими головами. В Северном Йемене голуби с тлеющими фитилями, прилетевшие с гор Пакистана, начали обучать военному делу северные, непокорные властям горные племена. В Сомали, во время печально знаменитой операции рейнджеров и «Дельты», как минимум один из двух вертолетов «Черный ястреб» сбил из гранатомета человек, который прошел подготовку в Пакистане, которого американцы учили сбивать советские вертолеты – и теперь от его рук потеряли свой. Сам Афганистан превратился из, в общем-то, нормального государства, где была промышленность, наука, государство – в территорию террора и насилия, контролируемую в основном движением Талибан – еще одним порождением лагерей беженцев в Пакистане.
Потом, когда на землю Афганистана пришли американцы – свои интересы осознал Китай. Китай, мировая фабрика – критически зависел от поставок полезных ископаемых и, прежде всего – от поставок нефти. Американцы имели двенадцать авианосцев, Китай – только ввел один и с грехом пополам достраивал еще два. Шестой и седьмой флоты могли отрезать поставки нефти... господи, да какие там флоты – бандитскими действиями в узком Маллакском проливе Китай, великая держава, и то ставился под угрозу энергетического голода! Как и любая сухопутная держава, Китай искал способы защиты от морской блокады, он был намного более уязвим, чем бывший Советский Союз, и без решения этой проблемы не мог претендовать на статус сверхдержавы. Гораздо более простым решением проблемы, чем наращивание флота, было вот что – проложить нефтепроводы по земле, создать коридор к нефтяным ресурсам. Что стоит между Китаем и нефтью? Для начала – вопрос, где можно взять нефть. Первый регион – это Иран, где полно нефти, но от варварской добычи средневековыми методами объем ее запасов падает. Изгой Запада, Иран, с радостью продаст и нефть, и газ Китаю в обмен на вооружение и гарантии безопасности. Если пробить коридор до Ирана – то тут же встает и Ирак. Огромные запасы нефти, больше десятилетия там была искусственно снижена добыча, там полно шиитов, которые к американцам испытывают недобрые чувства – да и весь иракский народ, по понятным причинам, не является фанатом Америки. У Китая есть деньги, есть два с половиной триллиона долларов в золото-валютных резервах – иракцы с радостью продадут свою нефть Китаю. Третий регион – это Каспий, мини-Персидский залив. Четвертый регион – это Туркмения, Узбекистан – а там и Казахстан, там немного нефти – но огромные запасы природного газа, тоже нужного и ценного элемента энергетической безопасности Китая.
Что стоит у Китая на пути, чтобы получить все это? Пакистан? Не смешите... Пакистан давно зависит от Китая, Китай поставляет туда вооружения, половина товаров в Пакистане – китайские, в пакистанском министерстве обороны сидит под сотню китайских военных советников. Что еще?
АФГАНИСТАН!
Афганистан – вот святой Грааль энергетической безопасности Китая. Пройдя Афганистан, Китай получает доступ к энергетическим ресурсам сразу трех нефтеносных регионов, получает прямой выход к Персидскому заливу, к Каспию, вдобавок отрезает от этих же энергетических источников своего конкурента – Индию! Только контролируемый американцами Афганистан стоит на пути реального превращения Китая в сверхдержаву и обесценивания американской морской мощи. Если американцы уйдут из Афганистана, если их заставить уйти из Афганистана – то будет звездный час Китая.
Россия? Сибирь? Не смешно. Во-первых, там холодно и нет никакой инфраструктуры. Во-вторых – не так-то там и много ресурсов, чтобы связываться напрямую с Россией. Русские сами высосали многое из того, что у них было – а вот новых месторождений что-то нету. А в тех, что есть – нефть не самая лучшая, и себестоимость ее добычи дороговата. Да и Россия сама продает свои нефть и газ, зачем в таком случае воевать? То ли дело Ближний Восток – и на Каспии, и в Иране, и в Ираке существует уже нефтяная инфраструктура и целая сеть нефтепроводов, нужно только соединить китайскую сеть нефтепроводов через Пакистан и Афганистан – с ирано-иракскими нефтепроводами, и дело сделано. Только одна труба. Труба через Афганистан – и все.
Таким образом – США и Китай, две сверхдержавы двадцать первого века, схлестнулись в Афганистане. Ни одна из них по многим причинам не могла пойти на прямое противостояние – но обе эти страны готовы были очень на многое для победы. Потому что на кону стояло лидерство в двадцать первом веке.
Город Пешавар был крупнейшим городом на севере Пакистана, конечно, не таким огромным, как двадцатимиллионный порт Карачи – но все равно к описываемому времени в нем проживало примерно восемь миллионов человек. Город этот, некогда торговая столица края – стал Меккой для религиозных фанатиков, придерживающихся самых агрессивных форм ислама. Здесь торговали людьми, оружием, китайским шмурдяком, китайскими машинами, здесь был один из крупнейших центров Хавалы, нелегальной исламской финансовой системы, здесь были крупнейшие банки, нелегально кредитующие афганскую наркоторговлю, здесь было больше сотни медресе, большинство из которых обучали ваххабизму, в том числе знаменитое медресе Хаккания, откуда вышло немало высокопоставленных членов организации Аль-Каида. Вокруг города были сотни лагерей для подготовки террористов и тысячи тайных складов с оружием и взрывчаткой для них. Каждый год в Пешаваре росла китайская община, многие китайцы были молодыми мужчинами, неразговорчивыми и отличающимися военной выправкой; эти китайцы нередко искали себе супруг среди пуштунок и детей афганских беженцев. В Китае из-за политики «одна семья – один ребенок» был демографический перекос в сторону мужчин, для многих было проблемой найти себе спутницу жизни. Играли свадьбы – и китайцы, таким образом, становились своими, родными не только для родителей невесты – но и для всего ее рода и племени. Город прикрывали китайские комплексы ПВО – они были не проданы, а сданы в лизинг пакистанскому правительству – только мало кто знал, что расчеты были в основном китайскими, пакистанцы были только пока стажерами. В Пешаваре, гнойном нарыве на теле земли, невозможна была ни поддержка с воздуха, ни разведка с помощью беспилотников, ни срочная эвакуация – ничего. Вот в такой город – и решила отправиться группа «Ромео», желая уничтожить лидера движения Талибан муллу Мохаммеда Омара. Это значило, что они отправляются в безвестность, в безысходность.
Во тьму.

31 декабря 2007 года
Арзамас-16 (ЗАТО Саров)
Улица Силкина

Когда-то давно – так давно, что многие уже и не помнят этих времен, – здесь был монастырь. Основал его инок Феодосий – но известность монастырь приобрел по имени одного из наиболее почитаемых русских святых – Преподобного Серафима Саровского, страстотерпца и провидца. Саровская пустынь стала одним из мест религиозного паломничества, мест, где можно было слышать, как бьется сердце Великой Руси, большой и малой.
Потом настал семнадцатый год, и на место обители пришли большевики. Они осквернили монастырь, сожгли церковь и убили монахов, а сама пустынь сначала так и стояла оскверненной, а потом ее отдали под колонию для малолетних уголовников. Хорошо, что не догадались расстреливать людей там, где ранее молились Богу.
Все изменилось в сороковые, и изменения произошли едино волей невысокого человека в теплой шинели и с роскошными кавказскими усами. Это был очень неоднозначный человек, он сам себя считал большевиком, но поступал так, как поступают не большевики, но правители Руси – видимо, теологическое образование все же сказывалось. В тридцать восьмом году колония была закрыта, а малолетние преступники – развезены по другим колониям. Одиннадцатого февраля сорок третьего года было подписано постановление Государственного комитета обороны о создании так называемого «спецкомитета», направление работ которого было государственной тайной. Ядерное оружие! Ядерный меч державы! Одной из точек, где он ковался, стал «Горький-130», он же «Арзамас-16», город, которого не было ни на одной карте страны. Бывший монастырь стал центром, где разрабатывалось самое ужасное оружие из всех, какое только знал мир, – и он же, непостижимой гримасой судьбы, спасал всю Россию от ядерного огня. Оружие последней войны стало оружием пусть не самого лучшего – но мира.
Семидесятые и восьмидесятые годы стали лучшим временем для «Арзамаса-16». В городе проживали примерно семьдесят тысяч человек (плюс большое число командированных), подчинялся он Министерству среднего машиностроения – так в СССР называли министерство, которое занималось ядерным оружием и расщепляющимися материалами. Город был обнесен забором из колючей проволоки, периметр постоянно патрулировался – но это значило только то, что посторонних здесь не будет. В остальном... Зарплата – со всеми доплатами минимум двести пятьдесят рублей, плюс спецпаек, который простой советский человек и во сне не видел, плюс машины вне очереди, плюс квартиры, с которыми проблем в закрытом городе никогда не было. В общем и целом – в этом райском уголке природы советские ученые, создающие ядерный щит и меч Державы – жили и впрямь как у Христа за пазухой.
Все рухнуло в девяностые. Рухнула страна, ради которой здесь создавали лучшие в мире атомные бомбы и средства их контроля. Не стало ни пайков, ни машин – машину можно было купить без очереди, но по безумным ценам, продукты – в любом супермаркете теперь выбор был лучше, чем в старом минсредмашевском пайке – но тоже за бешеные деньги. Начали задерживать зарплату, обветшал забор, часть объектов передали церкви, и теперь в городе были паломники, а не командированные. Потом – желая как-то поддержать ЗАТО, издали закон, согласно которому юридические лица, зарегистрированные на территории ЗАТО, получают частичное освобождение от налогов – и на территорию города хлынул невиданный здесь доселе криминал.
В двухтысячные – все вроде бы пришло в норму. Зарплата перестала быть смешной – но уверенности в завтрашнем дне уже не было, да и чувства нужности своей работы, нужности того, что ты делаешь для страны – уже не было. Отменили льготы по ЗАТО – и криминальная обстановка оздоровилась. У тех из профессоров, кто остался здесь дорабатывать свой век – снова появились машины, правда дешевые, не чета тогдашним «Волгам», невиданное дело – их стали выпускать за границу, в Египет и Турцию. На исследования денег выделяли немного – но все-таки что-то выделяли. Самое смешное – многие из тех, кто жил сейчас в этом центре русской духовной жизни – даже не были русскими, их собрала здесь огромная и сильная страна, невзирая на национальности, собрала для великого дела – а потом, когда не стало ни страны, ни дела – они так тут и остались. Некуда было им деваться, осколкам катаклизма.
Одну из ключевых научных лабораторий в городе возглавлял доктор математических наук Давид Славикович Абрамян. Доктор математических наук, сильный математик еще старой школы, в свое время он поступил в МФТИ – не по армянской квоте, а приехал в Москву и поступил на общих основаниях. Его ценил еще академик Синицын – один из сильнейших математиков страны. Окончив московский вуз с красным дипломом, он приехал сюда и присоединился к группе, которая занималась проблемой уменьшения критической массы вещества при цепной реакции. Поскольку ситуация требовала не только математических знаний – доктор Абрамян окончил заочно и факультет физики, потом защитил кандидатскую по секретной теме. Доктора наук ему дали без защиты, по совокупности работ, – немногие удостаивались такой чести, наиболее известный пример – Михаил Тимофеевич Калашников. К девяносто первому году группа Абрамяна подошла к критическому прорыву, – прорыву, который позволил бы создать ядерное оружие, при взрыве которого образуются только сверхкороткоживущие изотопы – а это значило бы, что ядерное оружие с такими характеристиками можно было бы применять как обычное, потому что оно при взрыве не дает радиоактивного заражения местности. Совсем. Один заряд – и нет больше сопротивления в Чечне, потому что некому сопротивляться. Один заряд – и больше никто не лезет через таджико-афганскую границу с мешком героина за спиной. Несколько зарядов – и выиграна война в Афганистане, причем выиграна раз и навсегда. Но... увы.
Девяностые доктор Абрамян пережил как в страшном сне, потом ситуация начала налаживаться. Все больше и больше ограничений отменялось, в начале двухтысячных он совершил ранее неслыханное – написал учебник по математике, который издали в Америке – естественно, под именем какого-то американца, потому что таковы были условия контракта. Теперь американские студенты учились по учебнику русского математика и ядерного физика – а доктору Абрамяну досталось пятьдесят тысяч зеленых бумажек. Плюнуть бы на них... но теперь гордости не было ни у кого, гордые вымерли в девяностых, часто в самом настоящем, физическом смысле слова. Взял. Потом взял еще какой-то грант, уже для института в целом, создал одну творческую группу, другую. Что ни говори – а специалисты старой школы ценились на Западе, это тебе не современные скороспелки. Да и какая разница – рассчитывать критические профили для крыла нового «Боинга» или обсчитывать протекание цепной реакции в эпицентре взрыва. Государство сказало – обогащайтесь, и они обогащались – как могли. Оказалось, что даже их профессии, профессии физиков и математиков, имеют применение в мире.
У доктора Абрамяна была семья – совершенно не та, какая бывает у армян, нормальная русская семья, супруга Маша, которая тоже работала на объекте, и сын Вадим, при рождении которого Маша едва не умерла. Жестокая статистика – если на «объектах» Минсредмаша работает один супруг – вероятность деторождения сокращается на тридцать процентов, если оба – на семьдесят. Вадим был единственным, и после его рождения врачи сказали Маше, что детей у них больше не будет – поэтому единственный сын был и единственным светом в окошке, единственным – для обоих родителей. Давид Славикович не видел его больше года.
Их семья распалась в девяностые. Денег не было, и Маша сказала супругу – какой же ты мужик, если ты не можешь обеспечить семью и ребенка. В отличие от Давида Славиковича, интеллигентностью она не отличалась, и для нее не стало проблемой пойти и торговать на базаре. Первоначальный капитал взяли, продав старую «Волгу» – единственное, за что можно было выручить хоть какие-то деньги. Сначала челночила, работала на каких-то бандитов, потом поднялась, открыла одну точку, другую. Начала торговать уже оптом, закупать товар большими партиями. Естественно, как только она поднялась на ноги – из семьи она ушла. Ни спасибо, как говорится, ни...
А потом... потом случилось то, что случилось.
Маша позвонила несколько дней назад. Давид Славикович не хотел ее ни видеть, ни слышать – выскочила потом замуж, развелась, сейчас опустилась до того, что жила с каким-то грузчиком, которому купила машину и который быстро переквалифицировался в «управляющие». Он слышал, что бывшая супруга поднялась до того, что с кем-то в доле строила большой торговый центр в Подмосковье, намереваясь забыть челночное прошлое и заняться цивилизованным бизнесом. Он уже хотел бросить трубку – но Маша крикнула, что Вадим пропал – и эта новость оглоушила Давида Славиковича, как удар обухом топора по голове...
Конечно, как же иначе. Двое строят большой торговый центр... и когда он вот-вот откроется, у одного возникает большое желание стать единоличным владельцем, тем более что на этапе строительства трудно отделить, кто и какие деньги вкладывает, какова доля каждого. Компаньоном Маши оказался человек, который был в близких отношениях с главой администрации подмосковного района, через него они получили землю под застройку – незаконно. А еще глава администрации и этот компаньон Маши оказался связан с какими-то криминальными личностями азербайджанского и узбекского происхождения, которые оккупировали пол-Москвы и которые во многие кабинеты заходили, открывая пинками дверь. В контактах с этой кодлой (бандитизма в России теперь нет, это не девяностые, власть сейчас и есть бандитизм) оказался и начальник местного РОВД, и большие люди в прокуратуре. Для того чтобы сломить глупую и наивную бабу и заставить ее отказаться от прав на новый торговый центр – бандиты «пригласили в гости» сына, а начальник РОВД добился возбуждения уголовного дела по каким-то надуманным основаниям. В общем – куда ни кинь – всюду клин.
Так получилось, что Давид Славикович армянином не был. За время, пока он жил в России – он почти забыл армянский (что в семье, когда она была, что на работе говорили по-русски), он не платил общине за покровительство. Сначала – потому что не было денег, а потом – потому что не считал нужным, в Армении он последний раз был восемь лет назад как турист. Он никому не был должен – но и ему никто не был должен, и вот сейчас – никогда еще Давид Славикович не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас. Никогда.
Он не вышел на работу и целый день пил – Давид Славикович стал до того русским, что и на проблемы, которые он не мог решить, он стал реагировать, как типичный русский интеллигент. Потом вечером, когда пить в доме стало нечего, все подарочные коллекционные коньяки были выпиты – он, едва не падая, вышел из дома и пошел в магазин, чтобы купить еще. И хозяин этого магазина, по национальности оказавшийся армянином (Давид Славикович просто не замечал этого), который по вечерам торговал в магазине сам – спросил, что случилось.
Просто потому, что он был армянином. И перед ним стоял армянин, у которого проблемы.
Давид Славикович все рассказал – все до конца, потому что он был типичным русским интеллигентом, а они не умеют держать язык за зубами, что трезвые, что пьяные. Владелец магазина – его звали Армен, среднего роста, но крепкий, верткий, довольно молодой на вид – поцокал языком и сказал, что это не дело. Если русские начинают пить, когда у них проблемы, то это их дело, но он-то не русский. Он армянин, и Армен – тоже армянин. А значит, беда Давида Славиковича – это и его, Армена, беда, это и беда всех армян, потому что если армяне не будут стоять горой друг за друга – то их сомнут поодиночке. Армен принес блокнот, записал то, что Давид Славикович сумел рассказать по пьяной лавочке, и сказал, что посмотрит, что можно сделать.
Еще через два дня – Армен пришел в дом к Давиду Славиковичу и сказал, что знает, где бандиты держат его сына, и у него есть люди, которые могут помочь в этом вопросе. Эти люди тоже армяне, и они готовы помочь Давиду Славиковичу только потому, что он армянин. У Давида Славиковича хватило ума задать вопрос, а что его новый друг потребует взамен за помощь. Армен усмехнулся и сказал, что ничего. Просто он хочет, чтобы Давид Славикович стал армянином.
Хорошим армянином.
Еще двадцать лет назад такое просто невозможно было бы представить. Все продукты, которые появлялись в городе – они завозились государством и проходили строгий контроль, потому что враги могли отравить их, чтобы уничтожить советскую научную элиту, занимающуюся проблемами ядерной безопасности страны. Категорически запрещалось выращивать продукты самостоятельно, иметь приусадебные участки – просто потому, что эти продукты могут (а мало ли) собрать в себе повышенную дозу радиации. А о том, чтобы в городе какой-то подозрительный армянин, с подозрительными документами и неизвестно откуда взявшимся капиталом открывал магазины и одновременно искал разведывательные подходы к ведущим сотрудникам ядерных центров... такого и в страшном сне привидеться не могло. Просто если раньше на первый отдел в городе назначали матерых волкодавов – то сейчас командовал первым отделом дорабатывающий до пенсии алкоголик, а его молодой зам – фээсбэшник нового поколения – пытался крышевать местных торговцев. Вот так...

* * *

«Волга» доктора Абрамяна – новенькая, он так и не смог заставить себя купить иномарку, ездил на новенькой «Волге» – прошла КП, который здесь по старой памяти был. Документы, как раньше, не проверяли – машина знакомая – поезжай. Зачем выходить на холодную, продуваемую ветром дорогу и что-то проверять? Время было уже темное, дорога – лесная, зима – суровая. Доктору математических наук Абрамяну было страшно – он создавал оружие, которое могло сжечь в атомном пламени весь мир, – но он никогда не думал, что оружие когда-нибудь придется применять ему самому.
За этот день – он многое передумал и понял, как неправильно он жил. Он жил сам по себе – но разве может человек выжить сам по себе, без помощи друзей. Он отринул свой народ, стал человеком без корней, почти что русским – но кто из русских помог ему в беде? Максимум, на что они были способны, – давай выпьем вместе. А армяне, люди его народа – помогли ему, даже зная, что он не был армянином последние три десятка лет.
Чего стоит Россия? Чего стоят русские? Чего стоит его жизнь, которую он вел? Какой он мужчина, если он не способен защитить родного сына?
«Волга» катилась по лесной дороге, и впереди догорал закат, а по обе стороны дороги был темный, заснеженный, истинно русский лес – и доктору Абрамяну казалось, что перед ним – дорога на Голгофу. Но он вступил на нее – и отступить было уже нельзя.

* * *

«Волга» остановилась около знака – как и сказал Армен, на этом знаке какие-то хулиганы провели черную черту баллончиком. Доктор Абрамян вышел из машины, посмотрел на часы. Нервно закурил – он знал, что это вредно, но вреднее, чем у реактора, быть не может. Как говорится – кому суждено быть повешенным...
Ровно через пятнадцать минут – впереди и сзади его «Волги» тормознуло по джипу – большие, черные, сверкающие полированными бортами внедорожники. Из головного вышел Армен – он уже не был похож на торговца, за ним полезли явные боевики. Небритые, шумные, наглые...
– Чего привез? – дружески спросил один из них.
Доктор Абрамян открыл багажник – там лежало укутанное во фланель дорогое двуствольное ружье МЦ. Его ему подарили.
Боевики рассмеялись, загорланили на языке, который должен был быть ему родным, а был – чужим. Один из боевиков одобряюще хлопнул его по спине и рассмеялся еще сильнее.
– Вах, в тряпку завернул.
– Чо ржешь, ара, мой дед так делал...
– Дед...
– Заткнулись все! – скомандовал Армен, и все моментально замолчали.
Армен осторожно развернул фланель, посмотрел на ружье.
– Ты с этим воевать собрался?
– Другого нет.
– Плохо, что нет, – серьезно сказал торговец, тот, в отличие от остальных, и не думал смеяться над профессором, – у моего отца тоже не было оружия. Его нашли в сгоревшей машине, а рядом была мать и сестра, тоже сгоревшие. Нельзя без оружия, если ты мужчина.
– Но у меня нет! – доктор едва не заплакал.
Торговец покачал головой.
– Гагик, дай ему.
Гагик, здоровяк в зимнем камуфляже с нашивкой какой-то охранной компании – достал из-за пояса большой пистолет и протянул его профессору рукояткой вперед. Профессор неаккуратно взял его, чуть не выронив. Говорят, что прикосновение к оружейной стали заряжает мужчину энергией – но к доктору Абрамяну это явно не относилось. Ему стало еще страшнее.
Одно из правил – никогда не бери незнакомое оружие в руки, если, конечно, ты не взял его как трофей у убитого врага на войне. И даже тогда будь осторожней. На этом «стечкине» висело четыре трупа – азеров расстреляли на рынке. А у Гагика, который сделал это – на руки был нанесен прозрачный клей, который не давал оставаться на оружии отпечаткам пальцев. Пистолет был тщательно протерт – и, таким образом, доктор математических наук Абрамян стал убийцей. Правда, он этого не знал. 
– Передерни затвор, – сказал торговец, – отведи назад и отпусти. Сильнее!
Доктор сделал, как он сказал – пистолет сыто лязгнул в руке.
– Вот так. Теперь у тебя есть настоящее оружие. Теперь ты настоящий мужчина.

Ночь на 01 января 2008 года
Ближнее Подмосковье

Через несколько часов «Волга» и два черных внедорожника съехали с обочины подмосковной дороги, на удивление ухоженной, снег здесь аккуратно вывезли, в отличие от Москвы. Там их ждала черная «девяносто девятая» и три человека в ней. Люди эти – были в гражданском, у них были одинаковые смугловатые лица и черные, как маслины, глаза.
– Сиди... – севший к доктору в «Волгу» боевик придержал его. – Армен разберется.
Армен вышел из головного внедорожника, навстречу ему вышел один из тех, кто сидел в «девяносто девятой».
– Ну что?
– Они там, все. Азеры, б...
– Сколько?
– Четыре хозяйские тачки.
– Аслан точно там?
– Точняк. Его тачка там, черный «Майбах». Здесь ни у кого такой нет.
– Ты его видел? – мрачно спросил Армен, глядя наблюдателю в глаза.
– Каро видел. Он на стреме, по деревьям лазать умеет.
– Дай мне его.
Старший в «девяносто девятой» достал из машины рацию, протянул Армену.
– Второй канал. Позывной – Ереван-один.
Армен настроил канал.
– Ереван-один, я Ереван-главный, выйди на связь, прием!
– Ереван-главный, слушаю тебя, дорогой, прием!
– Ереван-один, доложи по ситуации, прием!
– Птицы в гнезде, подтверждаю. Седьмой участок, рядом с забором. Патрулей охраны нет, все собаки собрались на первом этаже и жрут. Четыре хозяйские машины и еще шесть. Территория убрана от стены, но можно укрыться в саду, прием!
Десять машин, настоящая сходка получается. 
– Ереван-один, подтверди, что видел Первого, прием!
– Ереван-главный, Первого видел, подтверждаю. Он вышел из своей машины, приехал два часа назад. После этого – ни одна машина не отъезжала, прием!
Все – один к одному. 
– Ереван-один, сможешь ли ты нас прикрыть при выдвижении, прием!
– Ереван-главный, у меня сектор обстрела примерно сто градусов. Есть помехи, но прикрыть смогу, прием!
– Ереван-один, тебя понял, поддерживай готовность один. Десять минут до выдвижения, начинай отсчет, прием!
– Ереван-главный, тебя понял. Конец связи!
Архитекторы, которые проектировали эту «маленькую Швейцарию» – не позаботились как следует о безопасности – почти вплотную к кондоминиуму подступал лес, не было ни нормальной зоны отчуждения, ни нормального наблюдения, кроме камер, причем без режима ночного видения. В конце концов – это был конец седьмого года, и люди праздновали наступление нового года, восьмого, который обещал быть лучше, чем седьмой, и те, кто купил здесь поместья, самое дешевое из которых стоило полмиллиона американских долларов, вполне могли надеяться на лучшее. Они жили в кусочке Швейцарии, перенесенном на русскую землю, и думали, что здесь безопасно. И те, кто сейчас готовился выйти на улицу с детьми, водить хоровод вокруг елки – представить себе не могли, что на одной из сосен, подступающих к кондоминиуму, сидит человек в теплом «арктическом» камуфляже и белом маскировочном халате и в руках у него винтовка «Застава М91» с инфракрасным прицелом и глушителем. И только он сейчас решает – кто будет жить в новом, две тысячи восьмом году, а кто – нет.

* * *

Армен отдал обратно рацию.
– Держи на прицеле охрану на воротах. Без необходимости не стреляй, нам лишние трупы не нужны. Тем более – русских.
Как бы то ни было – русские не были врагами армян и просто так их убивать – не годилось.
– Есть.
Армен вернулся к машинам, сделал знак. Боевики начали выходить из машин, кто-то открыл багажники и начал выдавать оружие. Все боевики были вооружены одинаковыми пистолетами-пулеметами «узи» с глушителями и лазерными прицелами, которые недавно опробовали и сделали вывод, что они при правильной смазке работают на морозе, и автоматами «АКМС» – они были только у двоих, на всякий случай. Поверх своей обычной одежды боевики начали надевать маскировочные комплекты Бундесвера, а поверх этого – разгрузочные жилеты американского производства. Это никак не напоминало подготовку банды к нападению – это была подготовка армейской части к штурму укрепленного, занятого противником объекта. Впрочем – бандой они не были, кем бы их ни считали.
Доктор математических наук Абрамян подавленно смотрел на все это. Он только сейчас начал понимать – во что именно он вляпался.
Надев маску, Армен подошел к их «Волге», которая осела в снег и почти застряла, о чем-то переговорил с боевиком, который был в машине – по-армянски, и доктор не понял из сказанного больше половины. Потом обратился к доктору.
– Ты идешь последним, брат. Мамикон поможет тебе, слушай его. И не стреляй, пока тебе не скажут, понял?
Доктор математических наук кивнул, он был так испуган, что потерял дар речи.
– Тогда ждите пять минут и идите за нами. Все...

* * *

В то время пока ударная группа армянского спецназа госбезопасности занимала позиции вокруг дачи – человек по имени Асим Реза-оглы Пашаев, мюдюрь Подмосковья, считающийся вором в законе – принимал гостей.
Для начала стоит рассказать о самом Пашаеве, потом уже переходить к гостям. Несмотря на то что он считал себя вором в законе – в тюрьме он не сидел (стоило ему сесть, и его бы, вероятно, изнасиловали и убили), отец у него был главой обкома партии одного из сельских районов Азербайджана, а сам он в молодости был комсомольцем. В советские времена таким, как он, запретили поступать в Бакинский университет, потому что процветала кумовщина – но у отца были связи, и он отправил его в Москву, потому что в Москве с кумовщиной не боролись. Пашаев окончил русский университет (при том, что на лекциях он появлялся раз в полгода) с красным дипломом, устроился в аппарат ЦК ВЛКСМ за огромную взятку, стал инструктором. Устроился туда он весьма своевременно – это был конец восьмидесятых, и комсомольцы отрабатывали схемы незаконного обналичивания денежных средств и экспорта природных ресурсов. Пашаев, с его природной коммерческой хваткой, с советами отца – пришелся как раз впору, и еще до развала СССР он стал довольно богатым человеком.
Потом, когда СССР развалился – он нашел себе новое дело. У отца было несколько подпольных заводов по производству одежды, сейчас это никому не было нужно, потому что на рынок хлынуло дешевое китайское шмотье – но вот каналы контрабандной доставки из Турции сырья и контрабандной же переправки наворованного за кордон оказались весьма кстати. Один из знакомых «комсомольцев» после распада СССР стал владельцем банка, и там Пашаев получил кредит на расширение и развитие своего дела. В девяносто третьем он связался с чеченцами – и через турецкий канал на русский Кавказ хлынул поток оружия и боеприпасов. У режима Дудаева не было денег – но расплачивался он фальшивыми долларами и наркотиками, поэтому Пашаев вынужден был стать наркоторговцем и сбытчиком фальшивой валюты. Потом – это было уже после того, как чеченцы победили русских, чеченцы совсем оборзели, и их доллары стали все хуже и хуже. Пашаев послал их с их фальшивками куда подальше и наладил прямой контакт с Ираном через Нахичевань. Иранцы производили фальшивые доллары на государственном монетном дворе и сбывали их, качество было такое, что девять проверок из десяти они проходили. Фальшивые доллары сбывать было безопасно – поэтому Пашаев переключился на них, бросил торговать наркотиками. Тогда же он купил криминальный титул «вор в законе» – теперь он продавался за взнос в общак, отчего многие воры старой формации вскрыли бы себе вены, если бы дожили до этого. Наступали новые времена – времена управляемой демократии.
В Азербайджане к власти пришел Алиев, и первое, что он сделал, – вышиб с государственной службы некоторых местечковых мюдюрей, относительно которых он знал все – в том числе и Пашаева-старшего, отчего тот слег с инфарктом и скоропостижно скончался. Но помощь отца Пашаеву была уже не нужна.
Потом пришли новые времена – нулевые, время безвременья. Денег у Пашаева было уже достаточно, российское гражданство тоже было. Он бросил дело с фальшивыми долларами, вступил в «Единую Россию», часть денег вложил в акции, часть – в московскую недвижимость, часть – в скупку чиновников. Скупив чиновников, он начал скупать заброшенные колхозные поля и дышащие на ладан подмосковные хозяйства – верно сообразил, что земля будет в цене, все-таки Пашаев был умным человеком, с коммерческой хваткой. В итоге – к сегодняшнему дню Пашаев был миллиардером, и не рублевым, а долларовым, хотя это мало кто знал. Он не давал интервью, не пытался пиариться – он просто жил. Теперь уже – жизнью честного бизнесмена, не торгующего ни наркотиками, ни фальшивыми долларами, ни оружием – если бы не одно «но».
Годам к сорока Пашаев понял, что его неудержимо влечет к маленьким детям. И мальчикам и девочкам, но больше к мальчикам. Жена у него была – он ее отправил в Баку, потому что она рано постарела, и он не мог больше выносить ее вида. Были у него и дети, взрослые, сын в Женеве, дочь в Лондоне, они не считали себя ни азербайджанцами, ни русскими и плохо говорили на родном языке. В Москве он остался один... конечно, тут было много «русский билять», выбирай на вкус – но это ему тоже надоело. И сейчас – Пашаев полностью перешел на детей.
Среди тех азербайджанцев, которые сидели с ним за одним столом сейчас – один был главой местного землячества и тоже был неравнодушен к маленьким детям. Еще один – бывший бакинский еврей, в котором уже поколении, тоже, считай, азербайджанец – это был нужный человек, потому что у него были выходы на Амстердам и Хайфу, на бриллиантовые биржи, легальные и подпольные, – а Пашаев сейчас помогал своим коллегам из «Единой России» превращать нажитое непосильным трудом в золото и бриллианты и отправлять это за рубеж. Еще был один человек, у которого были большие связи в Баку, и в Москве, и в Грозном, отряды боевиков под рукой, который был причастен ко всем громким терактам последнего времени. Этот предпочитал не детей, а молодых людей, когда он воевал в Чечне, в его отряде у него всегда была походно-полевая жена... одного с ним пола, в общем. Именно его люди похитили щенка той самой глупой русской свиньи (жирная, как свинья), которая вообразила, что азербайджанцы, мюдюри, будут с ней чем-то делиться. Мужчина не должен делиться с женщиной, мюдюрь не должен делиться с русской билять – отнимут, как и отнимали всегда. И будут жить дальше...
Ни главы администрации района, ни начальника милиции, ни тех, кого Пашаев нанял, чтобы руководить своими бизнесами – за столом не было, потому что это был стол для хозяев, а не для русских рабов, которым бросают со стола кость.
Сейчас Пашаев, держа в руке бокал с французским коньяком столетней выдержки, произносил тост.
– Братья мои... – сказал он. – Вот мы раньше сидели в Баку, в ресторанчике, и скидывались на бутылку портвейна. Сейчас мы сидим в столице Русни и празднуем новый год рюмкой дорогого коньяка. Так выпьем же за то, чтобы Кремль стоял и деньги были...
Пашаев подмигнул собравшимся за столом сородичам.
– У нас в карманах.
Сородичи одобрительно заржали.

* * *

В то время пока мюдюри наверху услаждали свою утробу коньяками столетней выдержки – на первом этаже собрались их нукеры, охрана, восемнадцать человек. Русских было двое, потому что мюдюри доверяли только своим сородичам. Денег на коньяк они тратить не хотели – поэтому привезли с собой пива и хлестали пиво, самую обычную «Балтику-семерку», которой у них было несколько ящиков. Водку и коньяк было нельзя, потому что, если кто-то из мюдюрей захочет куда-то поехать и увидит, что его нукеры вдрызг пьяные, он будет недоволен.
Главным тут был некий Алмас, приближенный Пашаева, который занимался темными делами – единственный, которого Пашаев оставил при себе. Верный как собака. Именно Алмас сегодня съездил в Балашиху и украл от школы мальчика для хозяина, такими и подобными этому делами он и занимался, и для этого хозяин его держал. Самому Алмасу в жизни особо ничего не требовалось, хотя хозяин платил ему достаточно, он не купил квартиру в Москве, как это сделали другие, а жил тут же, на хозяйской даче, деньги отсылал в Азербайджан, себе оставлял немного. Только чтобы хватило на «русский билять», а когда нет денег или когда хочется чего-то особенного – он ловил припозднившихся женщин и насиловал.
Пиво Алмас пить уже научился, как это делают русские – но вот беда. Последняя из «русский билять» наградила его нехорошей болезнью, он собирался идти к врачу, да все было лень. Болезнь эта выражалась в том, что ему постоянно хотелось отлить. Вот как сейчас.
Положив недоеденный кусок мяса на салфетку – тут было не до этикета, жрали, как скоты, руками, кости бросали тут же, пиво пили из бутылок – Алмас, пошатываясь, вышел из-за стола, двинулся к двери. Одет он был легко, хозяин требовал, чтобы во всем доме топили, как в бане – и одеваться не собирался, потому что он вышел только отлить, отольет – и вернется за стол, это быстро. Хозяин запрещал испражняться на участке, мог наказать – но до туалета идти лень, хозяин пьяный и ничего не увидит, а нападавший за ночь снег скроет следы...
Он открыл дверь, свежий морозный воздух пахнул на него, чуть отрезвив, но тут со спины закричали, чтобы он закрыл дверь – и он шагнул вперед. Дверь закрылась сама – на пружине, он прошел несколько метров, хрустя морозным снегом, и начал расстегивать штаны, не замечая, что у него на боку пляшет маленькая красная точка. Он расстегнул штаны, с довольным бурчанием облегчил свой мочевой пузырь, собрался было застегнуть штаны и идти обратно – но тут ему по голове как молотком хватили, и он упал вперед, уже мертвый. Прямо в обоссанный им снег.

* * *

Армянская спецгруппа, входящая в состав АСАЛА, уже преодолела периметр – видеокамеры были хорошо видны, пройти их – не проблема. Дом был совсем рядом, громадная, трехэтажная махина, сделана в довольно легкомысленном стиле «под Швейцарию», кирпич, а снаружи обшивка тесом – как вдруг лидер группы подал сигнал опасности, и все замерли там, где застал их этот сигнал.
Открылась дверь – желтый, сочащийся светом прямоугольник на черной стене, в нем, пошатываясь, стоял человек.
Пьяный?! Заметили?! 
Идущий первым боец осторожно, по сантиметрам, стараясь не выдать себя резким движением, начал поднимать автомат.
Внутри помещения, куда вела эта дверь, что-то крикнули по-азерски, и человек шагнул вперед, дверь закрылась под воздействием пружины. Что-то бурча себе под нос, нетвердо ступая, человек отошел от двери и начал мочиться.
Лидер уже поднял автомат, красная точка лазерного прицела дрожала на боку азербайджанца, нажми на спуск – и все будет кончено меньше чем за секунду. Даже если на нем бронежилет – не поможет, потому что подмышечную впадину не защитит никакой бронежилет. Человек облегчился и начал застегивать штаны – как вдруг едва заметно дернулся, словно пораженный током, из головы его плеснуло что-то черное, и он упал лицом вперед там же, где и стоял.
Готово.
Идущий первым показал – чисто. Этнический армянин, он был родом из Сирии, хорошо знал русский язык и хорошо умел убивать. Отметился у себя на родине, а вот снайпер, который сейчас выполнил работу на пять с плюсом, был известен с куда более давних времен. Родом из Бейрута, он действовал при осаде Сараево в составе спецподразделения снайперов «Белые стрелы» боснийских сербов, на счету у него было семьдесят два мусульманина и два натовских снайпера, которые решили, что смогут уничтожить его. Он был одним из лучших профессионалов в АСАЛА и не мог понять, почему именно его, а также и других боевиков привлекли к заурядной по виду акции в России – но ему заплатили, он был за Армению и не привык задавать вопросов.
Армянские бойцы продвинулись еще дальше, двое взяли убитого снайпером азербайджанца за руки – за ноги и перекинули за беседку, туда, где труп не будет видно. Когда его все же обнаружат – это не будет иметь никакого значения. Остальные бойцы подобрались уже к двери, из которой вышел страдавший недержанием мочи человек. Штурмовать надо было быстро, потому что вышедшего хватятся в самое ближайшее время.

* * *

Один из русских, который, видимо, пропустил чего-то покрепче пива – громко рыгнул, а потом вдруг с клокочущим звуком изрыгнул все съеденное на стол. Этот был пьян и пьян мертвецки.
– Тьфу, свинья пьяный! – вскочил сосед обрыгавшегося. – Анову сиким!
– Руси – гот оглы.
– Русскому Ивану только что нажраться...
Один из боевиков посмотрел на дверь.
– Вах, а где Алмас? Он же давно вышел...

* * *

Дверь открывалась наружу – и армяне это запомнили. Сначала все было тихо, и армяне это использовали, чтобы все бойцы заняли позиции. Потом внутри раздался какой-то шум, ругань – и армяне подумали, что их обнаружили.
Один из бойцов открыл дверь – и наткнулся на охранника, с виду цивильного (то есть, по крайней мере, побрившегося и с нормальной прической), но пьяного. Он был без оружия и буквально натолкнулся на глушитель автомата.
– А-а-а...
– Зурна!
Несколько пуль вошло охраннику в живот, армянин толкнул его, чтобы он падал назад, а не на него, и прыгнул вперед, освобождая проход для остальных. В автомате был магазин на сорок патронов – и все эти сорок патронов он всадил в охранников. Второй боец открыл огонь сразу из дверного проема, а третий – упал на колени, просунул ствол глушителя внутрь и тоже стал стрелять. В помещении была хорошая изоляция, вместо грохота выстрелов был слышен только жуткий лязг бешено бегающих затворов. Охранники, пьяные, неспособные оказать хоть какое-то осмысленное сопротивление, падали под бешеным автоматным огнем, и выжить у них не было ни малейшего шанса.
Наконец – магазины опустели, и стрельба прекратилась.
Зрелище было поистине страшным – кровь на столе, на полу, на стенах, даже на стеклах, разбросанные тела, кто навалился на стол, кто валяется на полу, кто пытался убежать и не смог. Кровь, кровь, кажется, что даже в воздухе повисла какая-то алая дымка.
Почти синхронно щелкнули вставленные магазины, лязгнули затворы – дом остался без охраны, но дело пока еще не было сделано.
Армянские боевики двинулись дальше.

* * *

– Готов?
Один из боевиков сильно ударил по роскошной, отделанной ливанским кедром двери – и Армен рванулся в комнату, вскидывая «узи».
Сначала Армен не понял, что происходит, у него просто не укладывалось в голове то, что он увидел. Потом понял – жирный, как баран, покрытый густым черным волосом, пожилой мужчина пристроился к привязанному к креслу маленькому мальчику и утробно ухая, насиловал его.
На треск двери жирдяй недовольно обернулся.
– Й-ы?!
Армен шагнул вперед и хлестко, с проносом ударил его ногой в лицо. Что-то испуганно вскрикнув, азербайджанец повалился на пол, Армен сделал еще один шаг и ударил азербайджанца в живот, потом в пах, потом снова в лицо. Перед глазами была какая-то тьма, он знал только то, что тут рядом лежит кусок омерзительно воняющего мяса, и он должен пинать этот кусок, пинать, пока он издает хоть какие-то звуки, пинать, пока есть силы. Он бы так и запинал его, если бы прорвавшийся в комнату командир группы армянских боевиков не оттащил его от азера.
– Херик! Херик! Херик, ара, херик!
Армен чуть пришел в себя, провел сложенными руками по лицу, как при намазе. На полу лежал и стонал хозяин этого дома, всемогущий Пашаев, он лежал в луже омерзительно пахнущей мочи, потому что во время избиения обоссался.
– Что с тобой?!
– Ничего, ахпе, ничего. Ты только глянь.
Командир боевиков посмотрел на привязанного к креслу мальчика, нахмурился. Поддел лежащего на полу Пашаева сапогом.
– А ну, вставай, гёт верен!
– Ти кто, мальчик... – на дурном русском сказал Пашаев. – Я Асим Пашаев, слышал, да! Ты из милиции, да? Из ФСБ, да? Твое начальство тебя самого за это петухом сделает...
Командир группы ударил Пашаева в пах – и тот взвыл.
– А ну, пошел вниз, кутарингесси джаляб, сев камак арвамол, туз дырявый! Спустите-ка его вниз, можно и на пинках! Пошли, ахпе, отсюда, внизу разбираться будем.

* * *

Трое боевиков, прикрывая друг друга, спускались вниз по лестнице, ведущей в роскошный, красного кирпича подвал – совершенно не похожий на подвалы в России, тут было сухо, чисто и можно было стоять в полный рост.
Половина подвала была перегорожена большой решеткой из толстых прутьев, внутри этого пространства имелись через решетки, которые образовывали соответственно четыре камеры. Три камеры были пусты, в одной, на брошенном в углу тряпье спал юноша, голый. Перед камерами сидел надзиратель – жирный, усатый, в камуфляже. Рядом с креслом, в которое он поместил свою обширную задницу, стояла большая деревянная палка, сам охранник спал, издавая простуженным носом затейливые рулады.
Он проснулся только тогда, когда спецназовцы окружили кресло и один из них сильно пнул по его спинке.
– Пора вставать!
– Сикдир... – пораженно выдохнул азербайджанец, надеясь, что это слово сыграет роль волшебного «сим-сим».
Но окружившие его боевики в масках и с оружием никуда не исчезли, они стояли вокруг него, направляли на него оружие – как всадники Апокалипсиса, явившиеся неизвестно откуда и разрушившие до основания примитивный уютный мирок охранника, тупого сторожевого пса, который и знал-то в жизни одного хозяина и несколько команд.
– Вставай, петушина! – сказал по-русски один из боевиков и опрокинул кресло. Попытавшийся встать азербайджанец получил удар ногой такой силы, что изо всех сил врезался головой в решетку.
Один из боевиков бросил автомат, выхватил нож, схватил охранника за волосы, задрал ему голову, повернул ее в сторону сжавшегося в углу юноши.
– Говори, кто? Кто это сделал?! Говори, а то зарежу, как свинью!
– Это не я! Не я, рафик! Не я!
– А кто?! Кто?!
– Это мюдюрь! Мюдюрь! Он мюдюря оскорбил, мюдюрь сказал его опустить!
Боевик дернул ножом – и охранник захрипел, забулькал горлом...
– Убрать. Сейчас этот... птсмер придет.

* * *

Внизу уже собрали всех мюдюрей, кто был в доме, из троих двое были голыми, их оторвали от удовлетворения их сексуальных потребностей. Один из них, с аккуратной с проседью бородкой и двумя шрамами от пуль на груди (подарок от русского спецназа, Грозный две тысячи первого года, еле живым вынесли), увидев спускающихся сверху штурмовиков, крикнул:
– Ты знаешь, на кого ты руку поднял, шакал?! Я твою мать е... буду, и твою дочь е... буду, и твоего сына тоже е... буду, гандын?!
Армен вскинул автомат, нажал на спуск – и бородатый рухнул на пол, завывая и прижимая руки к животу, откуда меж пальцев засочилась темная, почти черная кровь.
– Ы-ы-ы...
Руководитель азербайджанского землячества рухнул на колени, пополз к стоящему ближе всего штурмовику.
– Не убивай, ага, не убивай! Все сделаю, только не убивай! Квартиру перепишу, дом перепишу, фирму отдам, все для тебя сделаю, Аллаху буду молить! Только не убивай, ага, у меня дети малые, Аллахом прошу, не убивай!
– Какой ты нам брат? – сказал командир боевиков. – Падаль, азерская тварь... Сев камак арвамол.
– Ты армян, да? Армян? Не убивай, я в Карабахе не был! Я не воевал! Я из Баку давно уехал, много тут живу, да! Не убивай!
Армен отступил в сторону – и мимо него на пинках спустили с лестницы хозяина дома.
– Ну, что делать с этими... – спросил по-русски командир.
– Ты от ... да? – Пашаев назвал имя известного и очень влиятельного человека в российских силовых структурах. – Он ошибся! Я ничего не брал у него! Я ничего не брал! Давай, брат, позвони своему старшему, решим дело миром. Позвони или скажи, я сам позвоню, скажи номер, да. Все можно...
– Заткнись, гнида!
В сопровождении Мамикона в просторном вестибюле появился доктор математических наук Давид Славикович Абрамян – белый как мел, безумные глаза, пистолет Стечкина в подрагивающей руке.
– Это он твоего сына опустил, – сказал Армен, показывая на голого Асима Пашаева.
Абрамян вскинул пистолет.
– Умри!!!
Первая пуля попала Пашаеву в живот, тот согнулся и завизжал, как свинья, которую режут, вторая и третья пуля прошли мимо. Армянские боевики бросились в стороны, потому что Абрамян стрелял куда попало, и пули могли попасть в кого угодно. Руководитель землячества, голый как есть, бросился к двери на четвереньках – довольно резво, но очередь из «узи» догнала его, и он свалился на пол, оплывая кровью. Семнадцатая из пуль, выпущенных Абрамяном, попала в ногу бывшему бакинскому еврею – и тот упал на пол, что-то причитая на идиш.
Абрамян жал на спуск до тех пор, пока в магазине были патроны – и когда затвор отошел назад и пистолет уже не стрелял – он все равно нажимал на спуск и кричал что-то на не знакомом никому языке.
Командир боевиков достал пистолет и выстрелил в голову ювелиру, а потом слабо трепыхающемуся на полу бородатому. Они получили свое сполна.
Еще двое вывели из подвала Вадима, он был в шоке и ничего не соображал, смотрел на все происходящее выпученными глазами, и в них плескалось ядовитое, мутное, как нефть, безумие. Ему дали какую-то одежду, какую нашли.
Армен подошел к доктору наук Абрамяну, осторожно отобрал у него пистолет – руки у него были в перчатках.
– Уведи своего сына отсюда, брат... – сказал он Абрамяну. – Нечего ему тут делать.
Абрамян заплакал. Навзрыд, как баба.
– Все, все... Мамикон, уведи их. Помогите ему.
Когда их увели, Армен недовольно покачал головой. Все, что он делал, ему не нравилось, с азерами он разобрался, это да, но... все равно это было грязно и подло. И необходимо. Нужно было помнить то, что все это – он делает ради Армении.
– Что?
– Сфотографируйте здесь все, – Армен передал пистолет Абрамяна назад и, его тотчас же аккуратно положили в пакет для улик, – и поджигайте. Уходим.
– А эти... Еврей... там две б... наверху. И пацан этот, которого...
Все это – он делает ради Армении. 
– Свидетелей не оставлять.

* * *

Когда примерно через час прибыли пожарные – сделать было ничего нельзя, дом горел как свеча, подожженный во многих местах с помощью спирта. Потом прибыла милиция – и опухшим с новогоднего похмелья ментам открылась поистине страшная картина – в доме было два с лишним десятка обгорелых трупов.
Вызвали прокуратуру, та прибыла на место, составила первичный материал настолько хорошо, насколько позволяло похмельное состояние следователей. Но дело так и не возбудили, несмотря на то что пожарные нашли как минимум два тела с явными признаками смерти от огнестрельных ранений. По столь же странному стечению обстоятельств о произошедшем не сообщил ни один телевизионный канал, ни одна газета.
Пашаева похоронить до захода солнца не удалось, сначала ждали детей, потом тело почему-то не выдавали из морга. Выдали только на тринадцатый день, что весьма символично. Наконец его увезли хоронить к себе на родину, в закрытом гробу, Пашаев был миллиардером – но детям достались крохи, едва ли не десятая часть того, что у него было.